Отдышавшись, я, как угорелая, побежала в комнату Адама, еще до конца не осознавая, что происходит. Это вовсе не простуда, как убеждал меня Адам, и не обычная температура, которая бывает при болезни. Его подрезали.
— Нет, нет, нет, только не это! Господи, дай, чтобы это оказалось неправдой, — шептала я пересохшими губами. — Адам, проснись! Ты слышишь меня?
Я трясла его за плечи и задыхалась от слез. Меня колотило теперь так же, как и его, но не от температуры. Адам не приходил в себя. Выглядел он еще хуже — лицо почти серое, а губы синюшного оттенка, как у мертвеца. Я положила голову ему на грудь, чтобы убедиться, что он жив, а затем дрожащими пальцами расстегнула черную рубашку. Я молила Бога, чтобы это оказалось ошибкой. Но нет. На груди оказалась марлевая повязка, почти насквозь пропитана свежей кровью. Как же я могла быть такой безнадежно глупой? Он всего лишь глупый самоуверенный мальчишка, ценой жизни скрывающий свою уязвимость. Теперь из-за меня он может не дожить до завтра. Кто же мог на такое пойти? Зачем? Почему звезду такого уровня никто не уберёг от беды?
Через пять минут приехал врач. Я провела его в комнату Адама, а сама закрылась в ванной, отдавшись истерике. Меня душило изнутри так, что казалось, еще немного, и я умру от нехватки кислорода. То ли холод, то ли страх ознобом пробежался вдоль позвоночника и заставил меня сгорбиться и вжаться в угол. Я не понимала, что происходит. Внутри произошло цунами. Пытаясь собрать себя в кучу, я выползла в прихожую, как инвалид. Не нужно показывать своего состояния врачам, иначе решат, что мне самой необходимо лечение.
Спустя десять минут вышел врач и два медбрата. Я устремила на него взгляд, который, вероятно, отражал все.
— К счастью, опасность не настолько велика, — ободряюще подмигнул мне мужчина. — Он потерял немало крови, но рана не очень глубокая. Думаю, обойдемся без хирургического вмешательства.
— Его не нужно везти в больницу? — спросила я дрожащим голосом. На глаза наворачивались слезы, но я упрямо пыталась их скрыть.
— Конечно, нужно, без этого никак. Тем более, у него поднялась температура и без наблюдения врачей не обойтись. Мы заберем его завтра и постараемся скрыть случившееся от общественности. Вы не знаете, кто виновен в том, что произошло? Это покушение на жизнь и нужно сообщить в правоохранительные органы.
— Не знаю. Сама в шоке. — Внутреннее напряжение практически лишило меня голоса. Лишь тихий сдавленный шепот.
— Ладно. Всем этим займемся позже, когда он немного придёт в себя. Конечно, было бы лучше, если бы он прямо сейчас уехал в больницу, но не могу не допустить, что эта новость может просочиться в желтую прессу. Подождем, когда все утихнет. Сейчас внимание к Адаму слишком велико, о концерте говорят на всех каналах. Он — главная охота не только журналистов и прессы, но и шантажистов, завистников и преступников. Мы должны быть осторожны. Если парню станет хуже, звоните в любое время. Завтра ближе к обеду я пришлю за ним машину. Оставляем его на вас. На столе в спальне все лекарства.
— Спасибо вам. — Я тяжело выдохнула и сползла по стенке вниз. Паника чуть отступила, но чувство слабости и полного физического истощения усилилось.
Врач ушел, рассказав мне, как и когда давать Адаму лекарства. Я закрыла за ним дверь и легла прямо на пол, скрутившись в калачик. Казалось, это происходит не со мной. Адам, его одинокая квартира, недавний концерт, ножевое ранение и моя собственная, поехавшая ко всем чертям психика. Я просто не могла влипнуть в такую историю. Не могла влюбиться в ребенка. Это какой-то глупый дурной сон.
Внезапно снаружи послышались странные звуки. Осторожные, тихие шаги, эхо которых стихло за дверью. Я замерла. Глазок, пропускавший вовнутрь частичку тусклого света, вмиг стал черным. Кто-то заглядывал в квартиру, стараясь не издавать лишнего шума. К счастью, я находилась слишком низко, и меня неизвестный вряд ли заметил.
Мгновенно выключив свет, я убежала в комнату Адама. Заперла дверь для большей безопасности и присела на краешек кровати. Это был либо вор, либо слишком любопытный сосед, либо фанатка, либо же кто-то из его врагов. Когда он очнётся, я обязательно затрону с ним эту тему.
Адам лежал без рубашки, с перебинтованной грудью. Я осторожно коснулась его руки и тихо позвала по имени. Как и ожидалось, он не услышал. Лишь немного вздрогнул и пошевелил мизинцем. Болезненную бледность не скрывал даже смуглый природный оттенок его кожи. Я, словно зачарованная, впилась в него глазами, ощущая, как внутри разливается тепло. Адам, и правда, удивительно красив. Правильные, словно художником вырисованные черты в таком состоянии обрели то редкое совершенство, за которым гонятся художники и фотографы. Он не был очередным сладким мальчиком, какими богат мир шоу-бизнеса. Несмотря на юное лицо, у него была именно та мужская изысканная красота, которую можно назвать совершенной. Неужели из-за нее он вынужден так дорого платить? Ведь глядя на него, можно забыть о многом. О душевности, человечности, внутреннем мире. Все это стирается за внешним блеском и становится почти неважным. Я, конечно, не такой эстет, как Яна, и вся эта красота для меня не больше, чем фантик от конфеты, но оставаться полностью равнодушной действительно сложно.