— Ты переживешь, — пообещала я и прикусила нижнюю губу. — Случайно, не подскажешь, где в своей новой гардеробной ты прячешь свои безделушки для удовольствия?
— На случай, если захочешь пробраться туда тайком? — поддразнил он. — Да там же, где хранятся твои маленькие панталончики.
О, Сезоны, этот мужчина. Я сомневалась, что он вернет ту интимную деталь гардероба, которую украл после нашей интрижки в тронном зале. Хотя перспектива того, что мое белье спрятано среди его сокровищ, вызвала во мне трепет.
Зрачки шута потемнели, и я почувствовала, как его член дернулся в моей складочке. — А ты? — протянул он. — Тебе понравилось кончать от кисточки и сосать меня до потери пульса?
К этому времени я, должно быть, выглядела как в лихорадке, мое лицо стало багровым, как гранат. — Да, — скромно ответила я. — И то, и другое. Одно больше, чем другое. — Признание далось легко. — Твой член на вкус как сахар и грех.
Поэт замурлыкал и захватил мои губы своими. Его рот прижался к моему, вовлекая в быстрый, обжигающий поцелуй. Как и положено дразнилке, поцелуй едва начался, когда он отстранился и усмехнулся моему протестующему хныканью.
Он перекатил нас поближе к огню и улегся позади меня, его крупная фигура укрыла мою более хрупкую, словно щит. Моя спина прижалась к его груди, мы оба вдыхали воздух в унисон. Я проводила пальцами по его предплечьям, его жар проникал в меня, и мы смотрели, как пляшет пламя.
Мрачная мысль закралась в мою голову. Это было не откровение, а скорее вывод, к которому мы уже пришли.
— Теперь они никогда не встанут на нашу сторону, — прошептала я, возвращаясь к теме. — После такого они не забудут.
Поэт хмыкнул, в его словах прозвучали отточенные нотки. — Если они готовы совершить государственную измену ради Риза, убивать граждан и винить в этом невинных людей, а также подкупать малолетку для совершения убийства, они никогда не будут на нашей стороне.
Я прижалась к нему еще сильнее и уставилась на огонь. — Но мне нужно верить, что любой может измениться.
После секундной паузы он ответил: — Ты права.
— И с девочкой все будет хорошо. Ведь так?
— Если нет, я вырву их сердца голыми руками. Я заберу их пальцы, глотки и члены в придачу.
— Единственным членом гильдии, который отсутствовал на собрании, был плотник, значит, это и есть мать ребенка. Я немного общалась с этой женщиной, но не знала, что у нее есть дочь. Мы с мамой всегда стараемся знать о семьях наших подданных. — Бриар покачала головой. — Полагаю, столярное дело могло бы помочь ребенку так хорошо управляться с топором, что она смогла бы использовать его как оружие. Но что могло заставить ребенка совершать такие ужасные поступки против своей воли? Что могло побудить ее работать на Мастеров? И как с этим связана болезнь матери?
Поэт провел пальцем по верхней части одной груди. — Это то, о чем девочка не хочет, чтобы люди узнали. И в этом я могу ее понять.
— Но Мастера должны знать о том, в каком она положении, — заключила я. — Если они так ее используют.
— Не обязательно. Не в том случае, если она сама к ним пришла. Возможно, она хочет уберечь гильдию от своего дома. Они могут знать обрывки истории, но не всю картину целиком. — Поэт задумался. — У этой малявки такой скрытный вид, вплоть до отчаяния. Вот почему ей не нужна была наша помощь. В любом случае, у нее должны быть впечатляющие навыки владения топором, а может, и другие преимущества. Во-первых, она была достаточно мала, чтобы проскользнуть мимо твоего отряда, и достаточно молода, чтобы они ничего не заподозрили, если бы поймали ее.
Чтобы успокоить мои тревоги, шут поцеловал меня в висок. — Но она выживет. Как и ты. — Затем, словно желая меня отвлечь, он дотянулся и дотронулся до нарисованных листьев на моем лице. — Так откуда это взялось?
Я улыбнулась и пожала плечами. — Мне просто захотелось попробовать. Или, возможно, поскольку мы приближаемся к кануну Праздника Жнеца, во мне проснулся дух авантюризма. Хотя это также может быть и твое влияние.
— Ах. Праздник Жнеца. — Его тон повеселел. — Сколько у меня времени, чтобы заказать наряд для этого бала с кострами?
Я сохранила невозмутимое выражение лица. — Две недели.
Поэт приподнялся на одеяле и вытаращился на меня. — Прошу прощения? — возмутился он, пока я извивалась в его объятиях, стараясь не рассмеяться. — Ты же понимаешь, что моему вкусу понадобится больше времени, если я хочу ослепить двор.
— Ты можешь сделать это одной ухмылкой и взмахом запястья.
Его брови сошлись на переносице. — Льстица.
— Позер, — с весельем раскритиковала я.