С ним всё было в порядке. Он был в безопасности.
Никто его не тронул.
Лицо Поэта дрогнуло. Он опустил голову, уперся руками в бедра и с шумом выдохнул. Выпрямившись, он тихо подошел, опустился на колени у постели Нику и впился в него взглядом.
Облегчение сдавило мне горло, когда я перевела взгляд с Нику на маму. Ее лицо оставалось спокойным, но губы побледнели, а прижатый к ним палец дрожал.
Сократив расстояние, она взяла мое лицо в ладони. — Идем, — пробормотала она и вышла наружу.
Поэт зарылся пальцами в волосы, затем поднялся и повернул голову в мою сторону. Быстрый как молния, он бросился ко мне и обхватил мое лицо руками, его глаза поглощали меня с отчаянной настойчивостью. Я вцепилась в его челюсть, отвечая тем же.
Поцелуй меня, умоляли мои губы.
Заставь это исчезнуть, молили мои глаза.
Наши губы зависли друг напротив друга, жадно дыша, соприкасаясь. Но мы не могли. Не так.
Мы не станем целоваться из-за страха. Мы будем целоваться только от силы.
Поэт зарычал, а затем заставил себя отстраниться от меня. Бросив еще один лихорадочный взгляд на сына, он схватил мою руку мертвой хваткой и повел меня в лес.
Половина отряда уже вернулась, бросившись в погоню за нами. Сейчас они патрулировали лагерь и прочесывали территорию в поисках улик. Однако ни одна тарелка, ни один спальник не были тронуты.
Я замерла в задумчивости. — Ничего не нарушено.
Поэт оглядел солдат. — И ни у кого из них нет ран.
Это означало, что тот, кто расчленил рыцаря, не собирался устраивать бойню в лагере.
Когда мы с Поэтом покинули лагерь, отряд последовал за нами. Мы вернулись в сад, где остальные рыцари опустились на колени рядом со своим братом по оружию. Мама стояла поодаль, сложив руки и опустив подбородок.
Кислотный смрад смерти был таким концентрированным, что обжигал ноздри. Пальцы Поэта крепче сжали мои, когда он повел меня вперед. Отряд расступился перед нами, и когда картина предстала моему взору, моя рука метнулась ко рту.
Они нашли тело. Оно лежало под головой рыцаря, а вокруг него была разложена куча золотых листьев.
Мои внутренности скрутило. Боль обожгла глаза.
Отстранившись от Поэта, я шагнула вперед. Один из рыцарей пробормотал: — Ваше Высочество, я бы не стал…
— Оставьте ее в покое, — приказал Поэт.
Мои свинцовые ноги понесли меня к павшему воину, где я опустилась рядом с его коленопреклоненными братьями. Я осмотрела каждую деталь, от плетеного пучка до шрама на шее. Какой бы монстр ни сотворил с ним это, он прошелся по контуру шрама, разрезая его, словно доводя дело до конца.
Я вспомнила, как он открывал мне дверь несколько часов назад. Вспомнила, как Поэт выудил смешок у этого вежливого солдата. Я вспомнила, что его звали Мерит.
Я проглотила ком вины и вдохнула полные легкие агонии. Рыцари закрыли глаза своему товарищу. Хотя технически это было обязанностью мамы, я протянула дрожащие руки, сорвала лист из кучи, обрамляющей его, и положила ему на лоб, по обычаю Осени.
Но этого казалось недостаточно. Ничто и никогда не сможет искупить это. Этот человек заслуживал от меня большего.
Со слезящимися глазами я ухватилась за подол своего платья и резко дернула. Ткань разошлась, порвавшись по шву. Однако она зацепилась, отказываясь рваться дальше, пока в поле моего зрения не появилось лезвие.
Поэт протянул один из своих кинжалов. С благодарностью я приняла его.
Потребовалось еще несколько рывков, прежде чем первый лоскут оторвался. Все наблюдали, и их челюсти отвисли, когда я сплела несколько полосок шерсти и осторожно положила их на рану мужчины, туда, где шея и голова должны были соединяться. Я сделала это так, словно это могло бы связать его воедино, по крайней мере, в загробной жизни.
Ошеломленная тишина повисла над поляной. Я заполнила ее благословением: — Пусть Осень согреет тебя, Мерит.
Древнее изречение, выражение безоговорочного уважения к ушедшему человеку. Я не могла сказать, что поразило отряд больше — мой жест или мои слова. По обычаю, королевские особы никогда не удостаивали подобным ни тем, ни другим. Тем более того, кто был ниже по рангу.
Но мне было все равно.
На оставшуюся часть пути мы сохраним его тело, а затем перевезем в склеп замка. А пока я поднялась на ноги. Я покачнулась, и Поэт поймал меня, его руки твердо легли мне на бедра.