Когда толпа рассеялась, нас с Поэтом проводили в лазарет. Мама пошла с нами, отказываясь отходить от меня ни на шаг, пока мы не убедили ее присмотреть за Нику и позаботиться о войсках.
После того как она ушла, лекари занялись мной и шутом в отдельной палате. Целители очистили нас от грязи, наложили швы и обработали наши раны. Мы смотрели друг на друга, сжав руки, наши пальцы соединились через пустое пространство между нашими койками. Но поскольку рана у меня на боку была не такой сложной, как дыра от гвоздя на руке Поэта, я оставалась с ним, пока на него не подействовало снотворное. Оно было необходимо ему, чтобы справиться с болью.
Пока он отдыхал, я тоже проведала Нику, затем спустилась в этот подземный ад, потом поднялась на башню и отправила свою корону в полет. Должно быть, я пробыла там какое-то время, раз уж Поэт за это время проснулся и спустился за мной в подземелье. Безусловно, он ожидал найти меня там.
Увидев, как Поэт поморщился, я опустила голову, чтобы осмотреть повязку на его руке. Белую ткань усеивали пятна крови, как и ту, что закрывала мою собственную рану.
Я погладила марлю. — Все еще болит?
— Только не когда ты так к ней прикасаешься, — заверил меня этот шелковый голос. — Зимняя медицина имеет свои преимущества. Если бы только они не использовали дерьмовые методы для ее изучения, у меня бы не было с этим проблем.
Истиннее слов нельзя было и произнести. Будучи самым развитым в научном плане Сезоном, Зима обладала ведущими лекарями континента, а также самыми эффективными методами лечения и лекарствами. Такие средства позволяли коже заживать бесконечно быстрее, предотвращая при этом инфекцию. В результате наши раны должны были полностью затянуться в течение нескольких дней.
Однако цена была высока. Это стоило жизней многим прирожденным душам, людям, на которых Зима проводила испытания для получения этих восстанавливающих средств. То, что Осень располагала собственными ограниченными запасами — в прошлом пожертвованными Зимой, — было скорее проклятием, чем благословением.
Я утешала себя тем, что солдаты и стражники поправятся быстрее. В глубине души я дала себе клятву вскоре навестить их, проведать Эйра и его братьев.
Поэт издал хриплый звук. — Я знаю эту твою голову, Бриар. Я слышу, как крутятся шестеренки. Позволь обученному дураку угадать.
Я положила ладони на рельеф его груди. — Лето и Мастера превратили прирожденных душ в пешек из-за меня. Моим долгом было навестить пленников, предложить хоть толику утешения, независимо от того, осознали ли они это. Я должна была убедиться, что за ними ухаживают, и я потребовала лучшего обращения, прежде чем со мной что-нибудь случится…
— С тобой ничего не случится, — прохрипел шут, снова обхватывая мое лицо. — Ничего.
— Я подвела их. — Мои слова надломились, рассыпаясь, как моя корона во время падения. — Я подвела их всех.
— Прости этого шута за возражение, но нихуя ты их не подвела.
— Провоцирование резни — это преступление. Подстрекательство к ней на территории замка и подвергание двора опасности — это государственная измена. За это карают…
Глаза Поэта сузились, словно осколки зеленого стекла. — Сначала им придется убить меня.
Тем не менее, я с трудом могла стоять на месте. Нервы искрились в моих конечностях, а беспокойство ползло вверх по позвоночнику. Я вырвалась, поднырнула под его руки и зашагала по комнате, зарываясь пальцами в волосы.
Позади меня Поэт с нажимом произнес: — Сладость, твоя мать скорее сама взойдет на эшафот, чем подпустит к тебе кого-либо. Что еще важнее, я бы голыми руками вырвал сердца палачам.
— Я знаю, но с какими последствиями я столкнусь вместо этого? Что, если все будет еще хуже? — Я резко обернулась к нему и раскинула руку в сторону. — Я знаю, что они говорят. Я знаю, на что намекал Риз насчет моего здравомыслия…
— Пошел он на хуй, — прорычал шут. — И к черту измену.
Я начала было качать головой, но он подошел и обхватил мою челюсть. — Послушай своего шута. Если они попытаются прикоснуться к тебе, они станут трупами прежде, чем их пальцы коснутся тебя.
Я обхватила его за затылок и прижалась лбом к его лбу. — Поэт, — прошептала я. — Мне страшно.
— Я здесь, — хрипло ответил он, его теплое дыхание обдало мои губы. — Я всегда буду здесь. — Он едва ощутимо провел губами по моим. — Я буду здесь, чтобы пререкаться, шутить и очаровывать тебя вечность.