Мы покачивались, пока он вел меня спиной вперед, переводя нас из прихожей, через мою спальню, в ванную. Медная ванна стояла перед потрескивающим камином с вырезанными на каминной полке желудями. Свечи цвета рома светились в углублениях стен, а из окна открывался вид на один из высоких кленов. Стены были облицованы мыльным камнем, а пол усеян мелкой плиткой.
Пар поднимался от воды, которая пахла эвкалиптом и лавандой. На деревянном табурете лежала стопка полотенец. Кроме того, на медном подносе, приютившемся на узком подоконнике с видом на ванну, стояли закрытые пробками бутылочки с жидкостями.
Мои глаза наполнились невыплаканными слезами. Шут подготовился к моему приходу.
У подножия ванны Поэт расстегнул золотые аппликации моего платья-жакета. — Я буду здесь, чтобы соблазнять и развлекать тебя.
Затем он распахнул платье. — Я буду здесь, чтобы приводить тебя в бешенство и воодушевлять.
После этого его пальцы стянули мою окровавленную одежду. — Я буду здесь, чтобы флиртовать с тобой и льстить тебе.
Затем шут сбросил мою сорочку на пол и стянул расшитые панталоны по моим ногам. — Я буду здесь, чтобы пробовать тебя на вкус и трахать.
Наконец, он скатал подвязки и чулки с моих бедер. — Но больше всего я буду здесь, чтобы оберегать тебя — и принимать твои комплименты, коих будет в изобилии.
Смех сорвался с моих губ и перешел во всхлип. Поэт прижал меня к себе, пряча мое лицо в своей груди. Он не пытался унять или вытереть мои слезы. Пока нет.
Вместо этого он просто крепко держал меня, пока прорывало плотину. Соленая влага струилась по моему лицу, а мое тело содрогалось, прижатое к шуту, его фигура ловила каждое движение. Мои рыдания разбивались о его обнаженную грудь под камзолом, его плоть впитывала каждую каплю.
Обнаженная, если не считать алого браслета и ткани, защищавшей мою рану, я свернулась клубочком в его объятиях. Я вонзила ногти в его спину, желая раствориться в этом мужчине, хотя бы на мгновение. Вместо этого я опустошала себя. Утрата потрясла меня до глубины души, но шут впитывал ее, как губка, и не давал мне упасть. По крайней мере, до тех пор, пока я снова не смогу держаться на ногах сама.
Он перебирал мои волосы, расплетая то немногое, что осталось от косы. Густые пряди упали мне на спину. Все это время его губы целовали мой лоб, касались макушки и скользили по виску.
Слезы утихли. Та зловещая тяжесть, что давила на меня секунды назад, рассеялась, сменившись потоком тепла. В костях поселился странный покой, отчего мои разум и тело стали мягкими, как податливая глина.
Освобождение наступило мгновенно. Вздох сорвался с моих губ. Однако кожа вокруг век саднила, воспаленная и опухшая.
Наконец Поэт заговорил: — А теперь тише, сладость.
А теперь. Тише. Потому что принцесса не увядает навсегда.
Она восстанавливается. И она выдерживает.
Он ждал, пока я не буду готова услышать и вспомнить это. Подняв голову, я приковала свой взгляд к его глазам, осознавая, какой беспорядок я устроила из нас обоих. — Я, должно быть, выгляжу ужасно.
— Да. — Он прошелся губами по обеим моим ресницам, смахнул кончиком языка оставшиеся слезы и приковал свой взгляд ко мне. — Да, ты та еще картина.
Хрипота в голосе Поэта отозвалась внизу моего живота, распускаясь в моем естестве, как лоза. Он смотрел тем самым разрушительным взглядом, который я успела узнать. Его выражение лица говорило мне обо всем, что он уже не раз произносил вслух. Мой шут смотрел на меня так, словно я была безупречной, и при этом никогда не заставлял меня чувствовать себя обязанной быть такой. С ним я была идеально несовершенной. У меня была власть, но я не была неуязвимой для оружия. В его объятиях я могла сбросить королевскую кожу и показать женщину из плоти и крови.
Даже если бы я была одета в лохмотья и перепачкана в грязи, он бы находил меня ослепительной. Перед этим мужчиной я могла бы реветь до тех пор, пока мои глаза не покраснеют, и я все равно лишала бы его дара речи.
Это чувство было мне хорошо знакомо. Невозможно было ответить большей взаимностью.
Я вцепилась в его черты и схватилась за воротник его камзола. Мои пальцы стянули ткань с его плеч; одежда была порвана, испачкана в грязи и залита багрянцем. Осторожно, стараясь не задеть его раны, я избавила его от истерзанного материала.
Отблески пламени скользили по его торсу, очерчивая каждую впадинку и изгиб. Широкие грудные мышцы, возбужденные соски и рельефный живот. Это точеное тело, которое в одно мгновение могло извернуться, в следующее — перевернуться, а в конце — с убийственной точностью метнуть кинжал. Эти сильные предплечья и руки жонглера. Россыпь бледных шрамов — свидетельства травм, полученных за годы тренировок. Среди всех этих граней тонкая дорожка волос спускалась к поясу его штанов.