Втайне мои зубы скрипнули. Открыто же я погладил сына по спине и взирал на происходящее сквозь невозмутимую маску. Мое выражение лица бросало вызов любому в радиусе видимости открыть свой гребаный рот. Ибо если эта толпа не будет вести себя прилично, мой язык с этим разберется.
Голова Бриар склонилась в сторону толпы. Ее черты заострились, пронзая зевак внушительным хмурым взглядом.
Хотя она и хотела переманить этих людей на нашу сторону, на это могли уйти десятилетия. Тем временем принцесса излучала естественный, острый авторитет, сбалансированный с нужной долей честности.
Но, ради всего святого. Можно подумать, они никогда не видели никого, похожего на Нику. И, возможно, некоторые из них действительно не видели. Что касается остальных, то они видели прирожденных душ лишь чахнущими за прутьями клеток и в камерах подземелий.
Невозмутимый Нику лучезарно улыбнулся собравшимся. — Они здесь ради нас? — прошептал он.
— Да, — солгал я ему на ухо. — Но помнишь, что ты обещал Колючке Бриар?
Он кивнул и заерзал, пытаясь вырваться. После минутного колебания я поймал взгляд принцессы, чтобы подготовить ее.
Ее властный хмурый взгляд растаял, и она протянула Нику руку, подбадривая его. Осторожно я опустил сына на землю, где он подбежал к Бриар и схватил ее за пальцы.
Ошеломленные зрители наблюдали, как он прижался к боку принцессы и разглядывал придворных так, словно они были сделаны из сахара — как какое-то невероятное лакомство. Только клятва Нику, данная Бриар, сдерживала его порыв броситься в толпу и обнять каждого присутствующего здесь чопорного сноба. И наконец, придворные обуздали свое изумление, так что он не заметил никакого переполоха.
Дверь второй кареты распахнулась. В унисон все склонили головы, когда Королева Авалея выскользнула из экипажа, подол ее плаща зашуршал позади нее. Ее лицо отражало лицо дочери — царственное, непроницаемое и не терпящее возражений.
Ее глаза вцепились в Бриар. Потратив последние четыре года на воспитание сына, я знал этот взгляд. Сказать, что королева волновалась за свою дочь со вчерашнего вечера, было бы преуменьшением. Поездка в разных экипажах не облегчила этот страх, потому что ничто никогда не облегчает его для родителя.
Авалея оторвала взгляд от Бриар и кивнула в мою сторону, транслируя быстрое выражение одобрения. После этого она присоединилась к своей дочери под центральным кленом. На этот раз толпа удержалась от обморока. Как один, они опустились на землю, подчиняясь правящей паре.
Мои губы изогнулись. В свою очередь, этот момент заставил их преклониться и перед моим сыном. Я сомневался, что этот факт ускользнул хоть от одного человека.
Умные женщины именно этого и добивались — рискованный, но необходимый шаг, который мы спланировали заранее. Он обязывал эту толпу принять Нику и подтвердить свою преданность, отказ от которой повлек бы за собой ужасные последствия, если бы кто-то ее нарушил.
Бриар склонилась перед Нику, который задрал голову к башням. — Хочешь посмотреть, что внутри? — пригласила она.
Женщина с таким же успехом могла спросить, не хочет ли Нику исследовать внутренности радуги. Он просиял, на этот раз лишившись дара речи.
Я никогда не расхаживал по замку со своим сыном на виду у всех. После многих лет защиты, когда я прятал его ото всех, мои рефлексы напряглись. Я приготовился броситься на любого, кто приблизится к нему.
Затем я заставил свои суставы расслабиться, когда Авалея и Бриар зашагали по узорчатой ковровой дорожке. В этот момент я наслаждался зрелищем моего сына, семенящего между ними.
Я замыкал шествие, вальяжно проходя сквозь коленопреклоненную толпу. Они не сводили глаз с кирпичей, но я заметил, как не одна шея залилась багрянцем. Не говоря уже о том, что несколько пар глаз сердито сверкнули вслед моим шагам.
Собравшиеся поднялись и разошлись, часть двора отступила в отдельные крылья и дворы, их голоса перешли в ропот еще до того, как за нами закрылись двери. Остальные последовали за нами, свита, включающая советников и рыцарей.
Следующие тридцать минут пролетели в вихре. Мы прошествовали из главного фойе со скошенным потолком через лабиринт залов, каждый из которых был разделен мезонинами.
Весна выставляла напоказ свое великолепие — мрамор, зеркала, колонны и изогнутые линии. Ее планировка раскинулась высоко и вширь, а акустика эхом разносила каждый озорной смешок и стон оргазма.
В отличие от нее, Осень гордилась изысканностью: от роскошных стен, обшитых деревянными панелями, и полированных деревянных полов до бра-фонарей, квадратных комнат с массивной мебелью и узких коридоров, украшенных картинами маслом в латунных рамах. Сжатые залы придавали этому месту интимность, созданную для задумчивого шепота, а не для взрывов хохота.