— Многое станет сложнее, — напомнила я ему. — Но только не это.
Как-то Поэт предсказал, что ему придется пробираться в мои покои каждую ночь. Хотя все дворы в Темных Сезонах знали о нас, Осень предпочитала осмотрительность. Но, как я заверила его по пути из Весны, входить сюда открыто сейчас не имело особого значения. Да, находить время друг для друга будет все сложнее, в основном когда взойдет солнце и нам придется вести себя соответственно на публике. В отличие от этого, интимные вечерние визиты проблемой не будут.
Но опять же, Поэту не следовало разгуливать с распахнутой рубашкой. В этом королевстве сплетничали не меньше, чем в любом другом, и этот образ быстро разлетится по крыльям, от придворных до слуг.
Мне следовало отчитать Поэта. Мне следовало упрекнуть его.
Мне следовало сдвинуть свои проклятые ноги с места.
— Только не это, — задумчиво повторил Поэт. — Позволю себе не согласиться. Возможно, проникнуть в твое убежище и не составило труда, но вот заставить тебя молчать будет задачей не из легких. Я-то знаю, какой громкой ты можешь быть.
Лава побежала по моему позвоночнику и скопилась между ног. — Когда ты говоришь такие вещи, я с трудом могу соображать.
— О нет, сладость. Я уверен, что у тебя появляется масса мыслей всякий раз, когда я открываю рот. Хотя ты даже не представляешь, как я ценю обратную связь.
— Нику спит? — выпалила я.
Эти сферы блеснули, как зеленые косы. — Я заставляю тебя нервничать, Ваше Высочество?
— Вовсе нет. Конечно, ты не заставляешь меня… Нет. С чего бы тебе вообще об этом спрашивать?
Вместо того чтобы уличить меня во лжи, он просто смотрел на меня. Ранее мы с Поэтом встретились с моими советниками, затем я ушла, чтобы освежиться, и в итоге провалилась в мертвый сон, который продлился дольше, чем я ожидала. Позже я вернулась в комнату Нику вместе с шутом и помогла ему уложить ребенка. После этого мы разошлись, чтобы распаковать вещи. Так что, по сути, я зря сотрясала воздух своим вопросом.
И это от принцессы, которая редко бросала слова на ветер. Поэт это знал.
Роскошный ковер проминался под моими ногами в чулках. Я переминалась с ноги на ногу, ломая руки. Заставлял ли шут меня нервничать?
Нет. Да.
Никогда. Всегда.
Взгляд Поэта метнулся от моих беспокойных пальцев на ногах к моим суетливым рукам. Какое-то осознание блеснуло в его глазах, и его мурлыканье смягчилось. — Это потому, что я никогда ничего из этого не видел.
Слава Сезонам. Он был прав.
Этот вывод вывел на поверхность все безумные эмоции — сомнение, страх, возбуждение, гордость и снова сомнение — пока корень моей тревоги не стал ясен. Я зациклилась на внешнем виде своей комнаты по одной причине.
У меня здесь никогда раньше не было мужчины. У меня здесь никогда раньше не было его.
Этот же вывод отразился на лице Поэта. Иногда этот шут понимал меня лучше, чем я сама себя, хотя я не могла сказать, злило ли меня это знание, приводило в замешательство или успокаивало. Возможно, все сразу.
Я обвела пространство рукой и услышала, как дрогнул мой голос, балансируя между нежностью, робостью и тревогой. — Это мои комнаты, — сказала я. — Здесь я выросла.
Внимание Поэта переходило от одной комнаты к другой. Он повернулся к спальне, где кровать стояла на возвышении, а резной деревянный балдахин нависал над изголовьем, его драпировки лужицами спадали по обеим сторонам. Пока голова шута вертелась из стороны в сторону, я следила за его продвижением и осматривала помещение свежим взглядом.
По полу были расстелены ковры с узором-медальоном. Мягкие кресла, диванчик и стол стояли перед камином. Латунные подсвечники, картины маслом и керамические горшки, наполненные сухими цветами, украшали пустые пространства.
Реликвии моего детства заполняли щели, наряду с воспоминаниями об отце. Мой любимый плед, который был со мной с тринадцати лет. Музыкальная шкатулка на тумбочке, подаренная отцом, которая играла мелодию лютниста.
В библиотеке встроенные книжные полки возвышались до потолка, битком набитые томами. На центральной полке красовались мои драгоценные иллюминированные рукописи, самая старая из которых лежала открытой, словно музейный экспонат. Выступающие бра проливали приглушенный свет на тексты, а огромные мягкие кресла украшали пространство.
Вещи, которыми я владела, варьировались от бесценных до практичных, но Осень не выставляла свою экстравагантность напоказ. Мы ценили неброскую роскошь, такую как кашемировый свитер без каких-либо украшений, кроме тонкой строчки и качественной ткани.