Я рефлекторно раздвинула ноги, и вырез в панталонах задрожал от его прикосновения. Его пальцы кружили вокруг входа, каждое движение было томным. В противовес этому из его легких вырывались тяжелые вдохи, вторя моим собственным выдохам.
Когда Поэт добрался до места, где я промочила ткань, он удовлетворенно промычал. — Какая сладкая штучка, — проворковал он — а затем двумя пальцами, словно ножницами, резко и быстро расширил вырез. — Так легко порвать.
Скулеж сорвался с моих губ, когда его пальцы прорвали ткань и скользнули по моей киске, размазывая влагу. Он провел по волоскам, прильнувшим к моей плоти, и размазал соки по клитору.
Мои ногти впились в парапет. Я прищурилась, борясь с искушением зажмуриться.
Так же быстро Поэт вытащил руку из-под ткани. Его пальцы поднялись по моим бедрам и вернулись к поясу.
Невероятно медленно одежда соскользнула с моего тела. Ткань заскользила по моим бедрам, затем по икрам. Мои панталоны упали на пеньюар, и я услышала, как Поэт отшвырнул обе вещи ногой.
Я стояла перед ним совершенно открытая, выставляя напоказ обнаженные ягодицы и истекающие соком складки. Остались только чулки, ткань которых, словно пленка, облегала ноги от пальцев до уровня чуть выше колен.
Шут с шипением втянул воздух. При этом звуке гордость захлестнула меня. Я и не знала, что можно чувствовать себя одновременно по-королевски величественной и сексуальной.
— Потрясающе, — выдохнул Поэт. — Великолепно.
— Властно, — подсказала я. — По-королевски.
Его тело прижалось к моему, скала его груди была твердой и литой из мускулов. Его декадентский голос пролился в меня, голодный и беспомощный. — Доминирующе.
И тогда я поняла. Чулки останутся.
Поэт выпрямился, и шорох ткани коснулся моих ушей. Мои глаза метнулись в сторону. Его тень стянула рубашку, обнажив гору кожи и сухожилий, каждый сантиметр его тела танцора был рельефным и гладким.
Руки шута опустились к пряжкам на штанах. Я снова отвернулась и заставила себя смотреть на пейзаж. Прижавшись к балкону, я слушала, как материал скользит по его ногам, звук напоминал шипение.
Я фантазировала о том, как напрягаются его упругие ягодицы, как впадинки на них углубляются, как это всегда бывало, когда он входил в меня. Я представляла, как его член высвобождается из ткани. Я представляла себе тяжелую мошонку, ствол плоти и румяную головку.
Рогоз в деревянных ящиках на парапете задрожал. Ароматы амбры и ветивера наполнили мои чувства.
Ладони Поэта легли мне на бедра. — Наклонись для меня, Ваше Высочество. Нам понадобится много места, чтобы я мог как следует обслужить твою пизду.
Я облизала губы. — Никто и никогда не разговаривал со мной так, как ты.
— И если все будет по-моему, никто никогда и не будет, — прорычал он.
— Раньше я ненавидела тебя за то, что ты разговариваешь со мной так непристойно.
— Неужели это все, что ты чувствовала?
Нет. Я чувствовала тысячу лихорадочных, волнующих, соблазнительных вещей. Но я не сказала этого, потому что в этом не было нужды.
Поэт провел кончиком пальца по моему позвоночнику, вызывая мурашки на коже. — По твоей просьбе я заставлю тебя почувствовать так много вещей, что ты собьешься со счета.
— Я хочу чувствовать только тебя, — призналась я.
Потому что я люблю тебя, и ты мне нужен, и я не могу тебя потерять.
Еще один тяжелый вздох вырвался из его легких. — Я всегда буду твоим. — Обнаженный, он придвинулся ко мне, повернул голову через мое плечо и прижался поцелуем к моей щеке. — А теперь будь хорошей принцессой и раздвинь ноги пошире. Покажи своему шуту эту очаровательную пизду.
Я наклонилась вперед, ровно настолько, чтобы обнажить вход. Одновременно я расставила ноги шире, мои бедра раздвинулись еще больше. Эта поза выставила меня на всеобщее обозрение, моя интимная плоть раскрылась для него.
Даже не видя реакции Поэта, «Адское пекло», сорвавшееся с его губ, говорило само за себя. Это, и ощутимая влага, наполняющая мои стенки. Моя щелочка блестела для него.
Его пальцы, словно кандалы, сжали мои бедра. Одним быстрым движением шут притянул меня к себе.
Я ахнула, когда мои ягодицы прижались к его тазу. Его длина и ширина были внушительными. Ствол прижался к моей задней части, а затем скользнул вниз, к сочащейся ложбинке моего тела, его выпуклая головка замерла у самого входа.