Еще одно точное попадание. Мягкое, но ироничное.
На лице мужчины отразилось смятение. Мой шут бросил этот намек ему под ноги, словно мину-ловушку, не дав советнику возможности продолжить свои комментарии.
Мы извинились. Слишком долго задерживаться в чьей-либо компании было неуместно. Это подразумевало предвзятость, а мы не хотели показаться неискренними.
Пришло время разделиться. Если бы мы к тому же выглядели слишком привязанными друг к другу, это сочли бы слабостью. Не говоря уже о уязвимости. Кто бы ни убил Мерита, и ради какой бы конечной цели он это ни сделал, он должен был находиться в этом зале и наблюдать за нами.
Как только мы разошлись, придворные стайками потянулись ко мне. Я приветствовала их внимание и принимала поклоны. Мы сдержанно беседовали о роли матери в Мирных Переговорах, о моем «великолепном» выборе платья и о недавнем недовольстве некоторых ремесленников по поводу того, кто по праву носит титул Мастера.
Все это время толпа изо всех сил старалась не смотреть на моего любовника. Несмотря на показные платиновые пряжки, глубокий черный цвет наряда Поэта оказался столь же неоспоримым, как и его язык. Мне не нужно было слышать разговоры, чтобы знать, что он оставлял каждого подошедшего к нему в полном недоумении. Этот человек умел плести слова из золота, поддерживая изысканную и умную беседу, и при этом направляя дискуссии в свою пользу. Он превращал критику в комплименты, упреки в поощрения, а насмешки в шутки. Он умел оценивать, кого из собеседников стоит очаровывать, кто требовал более формального подхода, а кого нужно было поставить на место, не смущая их. Этот метод был особенно удачным для последних, так как я часто видела умение Поэта высмеивать своих оппонентов, что в противном случае граничило бы с безжалостностью.
Периодически я выглядывала из-за края своего кубка. С этой позиции я наблюдала, как он лишал дара речи большинство гостей, когда заканчивал с ними. Обаятельно он принижал себя перед этой толпой, одновременно напоминая им о власти, которую он заслужил у своих бывших монархов.
Получить одобрение Придворного Шута означало получить преимущество, особенно перед Короной. Вы хотели видеть его союзником, а не противником.
Мы регулярно переглядывались. В эти моменты воздух становился густым от влажности. Невидимая сила струилась от его конца зала к моему, так что в моем животе тлели горячие угли.
Это притяжение время от времени возвращало нас друг к другу, и этот процесс напоминал танец. Систематично, но инстинктивно, мы расходились и снова объединялись. Находясь среди групп, мы общались с помощью жестов.
Я потерла свой алый браслет. Они говорят правду.
Он постучал по подбородку. Она лжет. Не выдавай ее, но дай понять, что ты об этом знаешь.
Я провела пальцем по нижней губе. Не отвечай на это.
Но когда шут проигнорировал мою команду и вступил в разговор с говорящим, мои глаза метнулись к нему. Я сказала: не отвечай на это.
Тем не менее, Поэт небрежно провел пальцем по краю своего кубка, напоминая мне, что это значит.
Я все еще чувствую влажную хватку твоей киски вокруг себя. И мой член все еще стоит на тебя.
Ложбинка между моими грудями затрепетала. Я осушила свой напиток и бросила кубок на ближайший поднос, а затем потянулась за бокалом прохладной, шипучей воды.
Мы снова разошлись. Пока мы в одиночку передвигались по залу, дворяне перешептывались между собой. Слуги, ожидающие в дальних углах, тоже изучали нас.
Только солдаты, путешествовавшие с нами, почти не обращали внимания на шута и на меня. Они несли бдительную вахту в зале, их глаза скользили по каждому лицу и оценивали каждое движение. Но однажды женщина-рыцарь перехватила мой взгляд и склонила голову.
Ко мне пришло осознание. Что-то изменилось в лесу, когда умер ее товарищ. Жест казался не вынужденным, а добровольным. И в подтверждение этому один из мужчин неотступно следовал за Поэтом, серп поблескивал на бедре воина.
Шут знал об этом, как знал и о тысяче других деталей. Готова поспорить, он уже провел инвентаризацию всех потенциальных видов оружия в радиусе досягаемости, включая ножи для масла. Если предположить, что мы имеем дело с фанатиками, готовыми на самопожертвование, и если кто-то проявит себя как враг, Поэт отправит ближайший столовый прибор в его сторону прежде, чем его телохранитель успеет осознать факт нападения. И это при условии, что Поэт забудет о кинжале, спрятанном под пальто, и прибегнет к столовому серебру.