– А ты действительно моя маленькая Овечка. Такая невинная, из всех рождественских фильмов выбрала «Волшебное Рождество у Микки». – Уэс протянул руку и ласково погладил меня по лицу. – Вот скажи мне, как можно не мечтать развратить это чистое и светлое создание… прямо здесь и сейчас? Только попробуй сказать, что это неправильно.
– Это неправильно, – недолго думая, ответила я, стараясь игнорировать мысли, которые весьма успешно атаковали мою голову, пока он ласкал кончиками пальцев мою щеку.
Уэс тяжело вздохнул и отдернул руку.
– Ладно. Как Овечка скажет, так Злой и Страшный Серый Волк и сделает.
– Так и должно быть. – Наклонившись к парню, я переложила его руку так, чтобы на плече у него было удобнее лежать.
– И Овечка прямо искушает Волка, – пробормотал Уэс себе под нос.
– А Волк достаточно силен, чтоб не поддаться искушению, – пропела я.
– Волк любит, когда его искушают.
– Волку давно пора смотреть фильм.
– А Овечке надо замолчать, пока Волк не вспомнил о том, что у него есть зубы!
Представив эту картину во всех красках, я затряслась, пытаясь не расхохотаться.
– Перестань!
– Я так давно не слышал этого слова… Не напомнишь, что оно означает?
– Оно означает «нет». – Я смахнула его ладонь, которая обосновалась на моем бедре и уже продвигалась выше под майку, лаская обнаженную кожу.
– Хм-м, а что значит слово «нет»?
Экран вдруг ярко вспыхнул, и на нем появились первые кадры фильма.
– Считай, что мышь тебя спасла, – шепнул мне на ухо Уэс, послушно откидываясь на спинку удобного кресла.
Глава 29
Я должен был уйти еще тогда. А я вместо этого выстроил огромную железобетонную стену, закрывающую путь к отступлению, а теперь слишком поздно пытаться это исправить. Рано, поздно, да какая, в общем-то, разница, если время не на моей стороне. И она тоже не будет на моей, когда я расскажу, что происходит.
Уэстон
Прошло всего пятнадцать минут, а Кирстен уже уснула у меня в руках. Я тоже закрыл глаза. Не потому что я устал, но потому что все происходящее казалось таким естественным и нормальным. И я даже почти поверил в то, что так оно и есть. Я привез свою девушку к себе домой на каникулы, нам стало скучно, мы решили посмотреть фильм, а потом она уснула.
Но все было не так.
Я посмотрел на часы.
Нужно было принять таблетки. И, как это ни печально, для этого пришлось переложить прекрасную леди со своей груди в ее кровать. Я коснулся ее волос, в который раз наслаждаясь тем, какие они шелковистые. Нет, я не был помешан на ее волосах, я был помешан на всем, что делало эту великолепную девушку не такой, как другие. Ее улыбка, ее смех, то, как она закрывалась от людей и никого к себе не подпускала, – и то, что она впустила меня.
Черт, как я облажался, чертовски сильно.
Скоро Кирстен обо всем узнает. Мне придется ей рассказать. Осталась еще одна игра, и после нее тренер отправит меня на скамейку запасных. И он, конечно, прав, а я ничего не могу с этим поделать. И совсем не потому, что на каждой тренировке я убегаю блевать. А потому что сейчас я тяну команду за собой назад. И лучше я выйду из игры сам, чем позволю, чтобы парням надрали задницы или, хуже того, увидеть в их глазах жалость, когда все это дерьмо выплывет наружу. И я ничего не смогу с этим сделать.
Мне и в голову не приходило, что тренер позвонит моему отцу, а отец – расскажет ему, что я болен.
– Болен? – переспросил тренер. – Так, но он же поправится?
Отец ничего не ответил, потому что ответа у него не было, как не было его и у врачей.
И в этот приезд он снова требовал одного: пытался уговорить меня хотя бы проверить, не уменьшилась ли опухоль. А я не хотел этого знать. И кто, черт возьми, захотел бы. У меня была гребаная опухоль, она моталась из стороны в сторону в опасной близости от сердца, и врачи хотели проверить, не растет ли она дальше.
К дьяволу все. Нет.
Я лучше буду пребывать в неведении, чем увижу рентгеновский снимок этого монстра у меня в груди. Если таблетки не помогли и опухоль не уменьшилась, то вариантов оставалось немного: или я не выдержу операцию, или выживу, но проведу оставшиеся годы инвалидом.
Конечно, отец этого не знал, но я собрался расспросить врачей.
Иначе с чего бы мне надеяться на то, что я переживу операцию? Только для того, чтобы умереть, мучаясь от боли, парой месяцев позже?
Может, это сделало меня трусом. В большинстве случаев именно так я себя и чувствовал. Чем меньше времени оставалось до операции, тем сильнее. До дня икс было еще три недели. Всего три недели на то, чтобы или рассказать Кирстен всю правду, или разбить ей сердце.