– Отличная пробежка! – выпалил Тони и хлопнул меня по спине. Зрение опять затянулось туманной пеленой, и на этот раз она никуда не делась. Черт. Черт, черт, черт. Я попробовал снова потрясти головой, но это не помогало. Я видел силуэты игроков на поле, но они были размытыми. Однако я отлично видел мяч, и у меня еще не сбилось дыхание. Я собирался продолжать играть. Я должен.
Совсем скоро мы без труда открыли счет, и так началась самая сложная игра в моей жизни.
Каждый раз, когда я резко поворачивал голову, зрение расфокусировалось все сильнее и сильнее. К четвертому периоду я уже чувствовал себя так же, как нормальный человек, выпивший в одиночку бутылку текилы. Перед глазами все расплывалось, и я настолько плохо удерживал равновесие, что приходилось сосредоточиваться на каждом шаге, который я делал.
Мы так сильно вели в счете, что тренер заменил меня на защитника из второго состава, чтоб тот получил немного опыта. Думаю, он понял, что со мной творится что-то не то. Я сел на скамейку запасных и делал вид, что я очень увлечен происходящим на поле. А это было непросто, потому что единственное, о чем я мог думать в тот момент, это черные точки, которые замелькали перед глазами. Мне было не очень хорошо. Такое чувство бывает, когда подступает приступ мигрени, но я не был уверен, что это не очередной побочный эффект таблеток. Наверно, действительно не надо было устраивать себе такие сильные физические нагрузки. Но была и хорошая новость: нас уже никак не могли обогнать по очкам, так что это уже не имело никакого значения.
Я больше всего хотел лечь и положить мокрое полотенце на лоб. Хотя нет, еще я хотел крепко обнять Кирстен. Но и понимал: ей не стоит видеть меня в таком состоянии. На вечер планировалась вечеринка в честь Хоумкаминга. И я не был уверен, что буду в состоянии на нее пойти.
Я сделал еще несколько глотков воды и закрыл глаза в надежде, что им просто нужно дать немного отдыха, и зрение вернется в норму.
Прошло еще несколько минут, и ко мне подошел тренер. Он похлопал меня по плечу:
– Хочешь в последний раз выйти на поле?
Я прекрасно понимал, о чем он меня спрашивает.
В последний раз перед тем, как мое и без того туманное будущее окончательно помрачнеет. Мне понравилось его предложение, потому что оно давало новый стимул бороться. Я должен быть жить, чтобы снова увидеть мяч. Есть ли черные точки, нет ли черных точек, а я должен был это сделать.
Я поднялся и под крики фанатов кое-как проделал на дрожащих ногах весь путь до выхода на поле. Черт, да я буду скучать по этому чувству. По этому ощущению волнения, мандража, которое усиливается в разы, когда выбегаешь на поле.
Я со вздохом повернулся и вдруг увидел Кирстен. Она встала в полный рост и кричала. Я несколько раз моргнул, и мое зрение прояснилось до такой степени, что я увидел, как она безумно машет мне. На ее футболке было сердце. Господи, она ведь даже не понимает, сколько смелости и воли к победе это мне дало. Только Гейб понимает.
Я отправил воздушный поцелуй Кирстен и кивнул Гейбу.
И я точно слышал, как он крикнул:
– Давай, покажи им всем!
Слабо усмехнувшись, я подошел к своей команде. Они стояли тесной кучкой. У соперников уже не было шансов исправить ситуацию, мы выиграли. А сейчас было самое время покрасоваться. Я снова выбрал обманную тактику, учитывая слабые стороны команды соперника, и решил повторить прием, который использовала команда Университета штата Айдахо в Бойсе в игре Фиеста-Боул несколько лет назад.
Я предполагал, что противники поведутся и подарят нам метров пять форы. Сердце так колотилось в груди, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Каждое движение давалось очень тяжело, будто кто-то водрузил пианино мне на спину. Я несколько раз глубоко вздохнул и скомандовал начать игру.
– Бейби-блю, бейби-блю, BSU, вперед!
Я то ли споткнулся, то ли оступился, когда отбежал назад. Этой маленькой паузы было более чем достаточно, чтобы увидеть нападающего, бегущего прямо на меня. Было слишком поздно. Картинка перед глазами опять стала размытой, а затем и вовсе исчезла. В глазах потемнело. Я почувствовал, что падаю на спину, потом что лежу на земле.
Последнее, о чем я успел подумать – это что я так и не сказал Кирстен, что люблю ее. Меня это угнетало, она должна была знать. Ведь я знал, что умру. А может, уже умирал. И последнее, что пришло мне в голову – последнее, что еле слышно сорвалось с моих губ – было ее имя.
Кирстен.
Глава 40
Как думаете, человеческое сердце может разорваться прямо в груди? Мое, похоже, только что это сделало.
Кирстен