Похоже, я начинаю рассуждать, как Эйден.
Поздно вечером в мою комнату тихо стучатся. Дверь открывается. У входа стоит Стелла и смотрит на меня. Я сижу в кровати, закутавшись в одеяло и прислонившись к стене.
– Вижу, ты еще не спишь. Я подумала, ты, может, проголодалась? – Она держит в руке тарелку с ужином.
Я качаю головой и скрещиваю руки на груди.
Стелла заходит, ставит тарелку на стол. Садится на стул.
– Почему ты так разозлилась на меня?
В упор смотрю на нее:
– Тебе перечислить?
– Говори спокойнее. Что бы ты там ни думала, я ничего не могу сделать для Мэдисон. Она зашла слишком далеко.
– Она тебе никогда не нравилась.
– Неправда. Временами с ней бывало трудно, но…
– Тогда почему ты ничего не сделала? Почему не позвонила Астрид? Она должна тебя послушать.
– Астрид не станет меня слушать.
– Значит, такая у тебя философия? Что матери не должны слушать своих дочерей?
– О чем ты говоришь?
Я качаю головой.
– Сейчас это не важно. Важна Мэдисон. Астрид должна услышать от тебя, что поступила несправедливо, и вернуть нам Мэдисон! Как она могла позволить схватить ее, если Мэдисон всего лишь честно ответила на вопрос, просто сказала, о чем на самом деле думает?
– Слишком много правды тоже бывает во вред. И будь осторожна, когда говоришь о своей бабушке!
– Ты что, защищаешь ее?
– Не совсем так, но…
– Но что?
Стелла вздыхает:
– Ей кажется, что она поступает правильно. Что она защищает всех остальных, убирая…
– Убирая гнилые яблоки? Какая чушь! Она всего лишь свихнувшаяся от власти, манипулирующая людьми психопатка.
– Думай, что и кому говоришь!
Я качаю головой:
– Ты с ней заодно.
– Она моя мать.
– Это недостаточное основание. Люди должны заслуживать уважение, даже матери.
– Люси! Ты ей многим обязана. Не говори о ней так. – Стелла смотрит тревожно, словно у стен есть уши, но если и так, сейчас мне все равно.
– Чем? Чем я ей обязана?
Стелла не отвечает.
– Ты такая же, как она.
– Что ты имеешь в виду?
– Делаешь то, что считаешь лучшим для меня, понятия не имея, чего хочу я.
Она смотрит на меня, в глазах угадывается беспокойство.
– Да, я все узнала: ты дернула за веревочки, разве не так? Ты записала меня для прохождения испытаний в пансионате. Значит, ни мои поступки, ни слова не имеют значения – уже определено, где я окажусь?
Вот оно, в ее глазах. Подтверждение.
– Люси, выслушай меня. Я просто хочу уберечь тебя от опасности. Тебя найдут, если…
– Меня найдут, если ты будешь называть меня Люси и если ты, таким образом, привлечешь ко мне внимание. Если бы папа был здесь, ничего этого не случилось бы. Ничего бы мне не угрожало.
Она вскакивает:
– Замолчи! Сама не знаешь, о чем говоришь. Ты его даже не помнишь!
Я не отвечаю, но она, должно быть, читает в моих глазах, и на лице проступает ярость.
– Помнишь. Помнишь его. Но не помнишь меня. – Она холодно складывает руки на груди, по бледным щекам идут красные пятна.
– Возможно, кое-что помню. Но если и представляю себе что-то неверно, то как проверить, если ты ничего не рассказываешь? Расскажи мне все!
– Это из-за него, все из-за него!
– Что из-за него?
– Дэнни состоял в АПТ. В этом была его вина! Он обязался тебя похитить. Им требовался артистичный ребенок не старше десяти лет для каких-то экспериментов, а ты такой и была, полностью отвечала всем требованиям. Он отдал тебя им.
Смотрю на нее, оторопев. Об этом же всегда говорили доктор Крейг и Нико: меня им отдали. Передали с рук на руки мои собственные родители, зная, что со мной собираются делать. Мог ли папа действительно совершить такое, зная, что меня ожидает? Я всегда верила, что это просто их ложь – одна из многих. Возможно ли, что меня выбрали из-за художественной одаренности? С ужасом вспоминаю, как Нико часто напоминал: мозг художника по-другому устроен. Его легче использовать для грязных дел.
Но откуда у Стеллы эта информация? Я никогда ей этого не говорила. Может, узнала от папы, и тогда все, что она говорит, – правда?
Нет. Не может быть.
– Я тебе не верю. Откуда тебе известно, чего хотели АПТ, чем они занимались?
– Мне рассказала мать; она делает все, чтобы найти тебя! Изучала деятельность АПТ, вела свое расследование.
Меня заполняет чувство облегчения, и я откидываюсь на подушку. Это не папа ей рассказал, а Астрид, значит, все, выложенное Стеллой, может оказаться неправдой. Но потом мною овладевает дух противоречия и я снова упираюсь в нее взглядом: