— Создайте правителя, а уж мифы вокруг нарастут сами, как грязь в купальне… Но чего же ты стоишь, Конан? Лезь сюда. Перила не предусмотрены, как и лестница.
Северянин взобрался наверх, а Трибун пояснил:
— Королей, конечно же, рабы поднимали на паланкине.
Киммериец выбрал место так, чтобы оказаться позади Ортегиана, и теперь ждал, что тот поднимет Цестерцу в воздух. Но правитель с мягкой улыбкой покачал головой.
— Попробуй ты, — молвил он.
Конан не имел ни малейшего представления о том, как управлять летающей платформой. Однако он почувствовал, что не время задавать вопросы. Северянин расслабился, ощутив, как все его тело открывается мирозданию. Его разум стал чист и прозрачен, и в нем осталось только одно слово:
— Небо!
Киммериец не мог сказать, как все произошло.
Тяжелая плита дрогнула, и внезапно воспарила под ними, так легко и свободно, словно совсем ничего не весила. Массивная створка затворилась сама собой, пропустив их, замок щелкнул, и птица Харгред провожала Цестерцу немигающим взглядом.
— Что в этом сосуде? — спросила Корделия.
По взгляду, которым угостил ее чародей, можно было прочитать ответ:
Ничего такого, что ты бы смогла понять.
Над низким алхимическим столом, черным от капель пролитой кислоты и изгрызенным повсюду осколками заклинаний, которые порой вырываются из сосуда даже у самого опытного чародея, — поднималась узкая прозрачная колба, наполненная густым туманом.
— Все же удалось отколоть кусочек барьера? — спросил Конан.
Гроциус улыбнулся, как специалист, получивший похвалу от такого же знатока.
— Уверяю, это было совсем непросто, — отвечал он. — Будь у меня руки, я наверняка лишился бы их — возможно даже, вместе с плечами и кусками торса. Как видишь, дорогая Корделия, в том, что у тебя нет тела, есть и свои преимущества — ты не можешь потерять его снова…
Ни Конан, ни аквилонка — к радости для себя — не могли похвастать таким преимуществом, поэтому колба с клубящимся туманом не вызывала у них такого же восторга, как у чародея.
— Я принес в жертву четырех грифонов, — продолжал Гроциус. — Каждый из них перед этим сожрал трех девственниц. Возможно, с девицами-то и вышел перебор, — взрыв был таким сильным, что сжег всех моих учеников, которые сопровождали меня… Жаль, я потратил много времени, пытаясь научить их основам магии. К счастью, остались другие.
Туман в колбе начал темнеть, как предгрозовое небо.
Чародей пояснил:
— Некоторые верят, что могущественные чары раскрывают свои тайны лишь тем, кто готов пожертвовать ради этого чем-то важным… Или кем-то. Поэтому, дорогая Корделия, пожалуйста, держитесь подальше.
Конану он этого не предложил, как и дорогим не назвал.
Облачка тумана сгустились в хрустальных объятиях колбы, вспыхнули и превратились в оскаленный белый череп, который, сверкнув обсидиановыми глазницами, оскалился в зловещей гримасе.
Корделия испуганно вскрикнула, — поскольку именно этого от нее ждал Гроциус, что же до киммерийца, то он знал, — зловещее изображение появилось не внутри колбы, а на ее стенках. Этот нехитрый фокус сотворил сам, колдун, чтобы произвести впечатление на зрителей.
— Ты когда-нибудь пытался изучать магию, Конан? — спросил Гроциус, поднимая со стола большую реторту, наполненную темной бурлящей жидкостью. Она кипела, хотя все горелки оставались потушенными, и Конан понял — перед ними кровь алой вивверны, которая начинает бурлить, только соприкоснувшись со стеклом.
— Нет, — отвечал киммериец. — И сомневаюсь, что у меня есть к этому задатки.
— Напрасно, — заметил Гроциус, и северянин к своему удивлению понял, что чародей сказал это не из желания польстить своему собеседнику (а царедворцы делают это, как известно, почти по привычке, вряд ли осознавая, кому и какие делают комплименты). — Я чувствую в тебе большую жизненную энергию…
Кровь вивверны вскипела, и колба начало плавиться. Прежде, чем магическая жидкость пролилась, Гроциус поднес ее к большой чаше, в которой уже лежали череп балакра и три пера феникса. Крупная капля расплавленного стекла упала на них, заставив сразу же почернеть, а затем и вся жидкость обрушилась в широкий сосуд сверкающим водопадом.
— Эта черта столь редко встречается в людях, — продолжал чародей, — что при обучении колдовству ей почти не уделяют внимание. И правда, нет смысла требовать у ученика качеств, которых нет почти ни у кого. Однако такой подход приводит к…
Черепа начали лопаться. Мозг кентавров, засушенный в них, вываливался наружу, рассыпаясь крохотными кусочками.
— Аппетитно выглядит, не так ли? — коротко усмехнулся Гроциус. — В такие мгновения я чувствую себя поваром… Так вот, я говорил о том, что человек, обладающий большой жизненной энергией, — как ты, Конан, — обычно не знает, что эта способность может позволить стать ему великим магом. Пожалуй, если бы я уже не рассказал о том, как погибли мои прежние ученики, я бы предложил тебе стать одним из них… Но теперь, полагаю, ты вряд ли на это согласишься.
Киммериец не стал возражать.
— Когда наш любезный Трибун, чья мудрость равна разве что его красоте… Еще два пера… Так. Когда он сказал, что ты поможешь мне решить эту маленькую задачку, которую задали нам курсанты с их магическим барьером, я сперва думал, будто он всего лишь навязал мне докучную обязанность, развлекать высокого гостя.
Шесть горелок вспыхнули по углам стола. Каждая из них пылала своим цветом — алым, оранжевым, густо-синим, светло-сапфировым и черным. Огонь последней был совершенно прозрачен, и Гроциус поспешил предупредить:
— Осторожно. Многие мои ученики заканчивали свой курс здесь, лишившись пальцев или всей руки. После этого приходилось отдавать их на Арену — нет смысла возиться с теми, кто не в силах почесать у себя за ухом. Мне хватает хлопот с самим собой, а зрители всегда рады посмотреть, как мантикоры пожирают людей, не способных даже защититься.
Вещества в чаше полностью расплавились. Гроциус поднял сосуд, и начал осторожно выливать булькающую в нем жидкость на каждую из горелок. Могло показаться, что сейчас она зальет огонь и потушит его, но заговоренная влага растекалась лужицей в воздухе, в нескольких локтях над играющими языками пламени.
— Я говорил о тебе, Конан… Теперь я вижу, что ты можешь быть мне очень полезным. Твоя жизненная мощь усилит действие заклинаний, и вещество, из которого курсаитские колдуны создали свой барьер, раскроет нам свои тайны… Конечно, не исключено, что при этом ты ослепнешь, превратишься в муху или же просто умрешь. Пообещай, что в таком случае станешь являться призраком по ночам не мне, а Ортегиану, именно он предложил мне твою помощь. Дорогая Корделия, отступи, пожалуйста, вон в тот угол комнаты… Вот так. А теперь, Копан, посмотрим, сможет ли твоя энергия и мое колдовство раскрыть эту маленькую тайну…
Последняя капля алхимического снадобья упала на трепещущее пламя. Несколько мгновений ничего не происходило, и киммериец чувствовал, в каком напряжении находится Гроциус, нетерпеливо следящий за игрой магического огня.
Корделия встала рядом с Конаном, — несмотря на призыв колдуна отойти подальше, — похожая на каплю живого огня, она была готова в любой момент броситься в бой. Заговоренный меч девушки остался в ножнах — воительница понимала, что в этом испытании он вряд ли сможет принести пользу.
Вместо клинка, аквилонка вынула из сумки белый, отшлифованный ветром череп стигийского жреца. В его затылке зияли три маленьких круглых отверстия — там, куда попали ее стальные шарики, выпущенные из пращи. Два девушка смогла потом вынуть, а третий так и остался внутри, глубоко войдя в кость.
Алые молнии пробегали по мертвому лицу черепа, и временами казалось, будто он жив.
Гроциус бросил на амулет недовольный взгляд — без сомнения, увидев в нем явное сходство с самим собой. Однако почти сразу же магическое пламя вспыхнуло с новой силой, заставив колдуна забыть обо всем другом.