Драконы над головами людей начали взрываться, каждый из них превращался в сверкающий фейерверк, и крошечные его капли падали на подставленные ладони, вспыхивали на мгновение и гасли навсегда, как надежда.
— Чародей Гроциус как следует постарался, — заметил карла, оглядываясь через плечо на сверкающие меж скал магические огни. Его паланкин был повернут так, что Трибун отказался спиной к торжественному зрелищу, его собеседники могли в полной мере оценить феерию красок, не прерывая разговора.
Никто из них не мог сказать наверняка, сделал ли это Ортегиан случайно или из дотошной, не упускавшей ни одной мелочи вежливости, которая была так ему свойственна.
«Уложение о почтительности к монарху», составленное еще прадедом Димитриса, требовало, чтобы всякий, обращавшийся к королю, находился к нему лицом.
Трибун считал это правило одной из многочисленных глупостей, которые всегда порождает государственный механизм, поэтому в частных беседах никогда его не придерживался, однако на людях вынужден был соблюдать, памятуя о том, как дорого обошлось Фогарриду его стремление быть ближе к народу.
— И правда, — произнес Терранд, который не мог одобрить того, что магическая энергия безрассудно тратится ради увеселения толпы. Разве не было бы лучше потратить ее на то, чтобы разгадать тайну курсантского барьера? — Однакоже всем хорошо известно, что драконы так не взрываются, в каждом из них кроется столько колдовской силы, что после смерти они уничтожают все вокруг, не хуже Черного Орба.
— Да, — сухо кивнул Трибун, недовольный его неуместным выпадом. — Поэтому нам и надо следить, чтобы ничего не случилось с нашим дорогим другом Гроциусом, в котором астральной мощи куда как больше…
Долабелла хотел спросить, смог бы могущественный чародей разрушить ценой своей жизни такое большое строение, как Храм — возможно, именно таким способом курсаиты смогли его уничтожить.
Однако новые слова Трибуна заставили жреца забыть столь мелкую и никчемную тему.
— Надо решить, кто возглавит архимагов, — мягко произнес Ортегиан.
Терранд опустил подбородок, что означало, согласие.
— Признаюсь, мне не по душе, сир, что один человек возглавляет армию, тогда как волшебниками командовать предстоит другому, — молвил военачальник. — Однако я понимаю, что другого выхода нет.
— У имперского боевого мага забот действительно много, — подтвердил Долабелла. — Надо благословить солдат и оружие, наложить защитные заклинания и следить за тем, чтобы вовремя рассеивать зловредные чары, наложенные противником.
Он уселся поудобнее на своем мраморном паланкине и важно помахал пальцем, так что со стороны казалось, будто жрец вознамерился поковырять в носу, да малость промахнулся.
— Также следует посылать на врага порчу и метеоритный дождь, замедлять его войско и приводить в замешательство, отчего солдаты забудут, за кого им надо сражаться, а самое главное, следить за колебаниями астрала, ибо иначе одни заклятия выйдут чересчур сильными, а другие — слишком слабыми, и тогда магическая броня придавит твоих воинов к земле, не дав им пошевелиться, а огненные стрелы, напротив, придадут сил врагам.
На протяжении этой тирады Ортегиан нетерпеливо водил перед собой ладонью, словно старался поймать и пришибить надоедливую муху (которой, без сомнения, и был Долабелла), — потом же, воспользовавшись искоркой просвета в словах священника, поспешно вставил:
— Потому и нужно назначить нового боевого мага как можно скорее. Ранее эту должность занимал Гаркванус…
Терранд пришел ему на помощь, не давая Долабелле встрять с новой пространной речью:
— Как и полагается Верховному жрецу, согласно традиции.
Священник с важностью кивнул головой.
Долабелла принял вид важный и многозначительный, какой нисходил на него всякий раз, как наступало время принимать богатые дары прихожан, мало кто знает, но жрецы созданы богами только затем, чтобы радовать нас и укреплять наш дух простым и понятным способом — отнимая у человека последнее, что у того есть.
— Однако сейчас мы от нее отступим, — скороговоркой промолвил Ортегиан. — И назначим боевым магом Гроциуса.
Лицо Долабеллы вытягивалось все больше, словно тесто в пальцах неумелой хозяйки.
Радгуль-Йоро, а может быть, трехлапая жаба подарили Ортегиану редкий талант — говорить то, что необходимо, и всегда вовремя.
Вот и сейчас он выбрал момент, когда Гроциуса не было рядом — с тем, чтобы показать: тот не имеет никакого касательства к принятому решению, и вовсе не интриговал за спиной Долабеллы. К тому же, это позволяло избежать неизбежной ссоры между ними.
И словно этих двух причин было недостаточно, имелась и третья — именно сейчас Гроциус стяжал себе заслуженную славу, как устроитель красочного и пышного ритуала, который, если точно следовать дворцовому протоколу, должен был провести Долабелла.
— И в самом деле, друг мой, — продолжал поспешно Ортегиан, не давая собеседнику вставить слово. — Ты только вступил в должность, и еще не успел как следует освоиться…
Жрец открыл рот, пытаясь что-то сказать, и в этот момент и правда стал похож на трехлапую жабу, впрочем, никто не назвал бы это сравнение комплиментом.
Трибун поднял руку, давая понять, что разговор окончен.
Глава 20
Верховный жрец
Долабелла, не помня себя от гнева и из последних сил стараясь скрыть его, спускался по лестнице, торопясь покинуть дворец. Тонкая иссохшая лапка глубокого старца, мага — Учителя, невесть откуда появившегося, схватила его за рукав золотистой мантии.
Долабелла любил старика, многому у него научился, но сейчас, остановившись, почти со злобой вглядывался в острые черты, испещренные тонкими шрамами — следы когтей болотной птицы фрозы, печень которой составляет один из ингредиентов эликсира жизни, раз оставленные, никогда не исчезают.
Маг рассказывал о каком-то открытии, посмеиваясь, довольно потирая руки, и Долабелла, инстинктом улавливая нужные моменты, тоже улыбался, удивлялся и одобрял. Наконец старика кто-то позвал, и жрец, делая вид, что не слышит призывов подождать, почти сбежал по лестнице к своему паланкину.
Торопясь и наступив на край длинной мантии, он едва не упал, что еще больше ухудшило настроение — падение после выхода из дворца считалось плохим знаком.
Восемь носильщиков с одинаковой татуировкой на лбу, изображающей абрис семигранника храма и свидетельствующей о принадлежности к его низшим служителям, ожидали возле центрального фонтана.
Они молча подняли носилки, покрытые серебристым атласом, натянутым на металлический каркас и подставили складную лестницу с широкими ступенями.
Oнa была рассчитана на то, что жрец, не теряя достоинства, неспешно всходил к своему месту. Как только были задернуты шторки входа и окон, Долабелла позволил себе расслабиться.
Нервное лицо исказила злая гримаса, он намотал на руку длинную золотую цепь, свисающую с шеи и дергал ее так сильно, как будто хотел задушить ею кого-то невидимого. Однако сам жрец слишком хорошо видел лицо врага, маячившего перед глазами призрачным порождением.
Он видел его темное бездонное око, которое хотелось вырвать, зацепив большим пальцем и долго топтать ногами. Мысли метались в голове, гневные, сожалеющие, мстительные.
Жрец вытянул ноги, откинувшись на спинку мягкого сиденья. Жара казалась нестерпимой, и он слегка отдернул шторку окна, в образовавшуюся щель скользя взором по немеркнущей, непростой красоте Уединенных Дворцов.
Чужие люди, наемники, бродили между постройками, фонтанами, вечнозелеными кустарниками, из которых младшие маги и служители вырезали фигуры зверей, цепи Языков Пламени, низвергающиеся водопады, сцены охоты, поединков, уборки урожая. Долабелла злорадно отметил, что на лицах чужестранцев была написана скука.
«Грязные твари, — подумал он, — вам ли понимать красоту. Вам плохо, ведь здесь нет ни трактиров, ни девок, ни азартной игры. Даже подраться между собой вы не смеете, изображая достойных гостей Трибуна».