— Он все тот же бессердечный ублюдок, каким всегда был, — бормочу я, но слова кажутся мне чужими, неправильными, словно в них нет истины. — Он угрожал мне. Зейн не понимает, что Арчер теперь достаточно силен, чтобы защитить себя и наших родителей. Потребовалось пять лет, но я наконец-то в положении, где могу не только исправить тот ущерб, что он нанес, но и нанести ответный удар.
Я сжимаю кулаки, голос крепнет.
— Я не оставлю твое последнее желание невыполненным, Лили.
Я никогда не понимала, почему она писала письма своей матери, но теперь понимаю. Есть так много всего, что я хочу ей сказать, но не знаю, как.
— Жаль, что тебя нет рядом, чтобы сказать мне, делаю ли я правильный выбор, — шепчу я. — Иногда мне кажется, что ты наконец-то обрела покой, и я боюсь, понимаешь? Мысль о том, что ты оставила все неразрешенным и не смогла двигаться дальше… это убивает меня, Лили. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как все исправить, но я стараюсь.
Что бы она сказала, если бы увидела меня сейчас? В процессе поиска справедливости для нее я, кажется, потеряла свою душу. Оцепенение стало для меня нормальной эмоциональной реакцией — я не могу чувствовать ничего, Зейн единственное исключение. В моей жизни нет ни возбуждения, ни радости, и каждый момент счастья мгновенно сменяется чувством вины. Каждый раз, когда случается что-то, что я хотела бы ей рассказать, мое сердце разрывается снова.
Я зарываю руку в волосы и сразу вспоминаю, как Зейн дергал их на благотворительном ужине в прошлом месяце, взгляд его сверкающий ненавистью. Я никогда не видела его таким, и это ранило меня сильнее, чем я могла подумать.
Мои глаза закрываются, и в голове снова проносится тот момент, волны боли накатывают на меня. Умение снова что-то чувствовать было волнующим, и в тот момент я позволила себе потеряться в этих чувствах.
Странно, как именно мелочи бьют сильнее всего. Это привычный запах его индивидуально подобранного парфюма, и тот факт, что он до сих пор обожает эту старую мятную конфету. Быть так близко к нему заставляло мое сердце биться быстрее, как когда-то, заставляло меня хотеть поглотить его, даже несмотря на то, что каждая разорванная часть меня жаждала причинить ему ту же боль, что он причинил мне.
Я приподнимаю пальцы к губам, вспоминая, как он целовал меня, каждое прикосновение было наполнено нежеланным, но неодолимым желанием. Это было неизбежно, и гораздо лучше, чем в моих воспоминаниях.
— Прости меня, — шепчу я, желудок переворачивается. Я не должна была хотеть его так, как хотела, не должна была поддаваться желаниям, которые больше не должны были существовать. Даже вкус ментола вывел все спрятанные чувства на поверхность, оставив меня отчаянно жаждущей его. Я ненавижу себя за это — больше, чем он когда-либо узнает.
Глава 40
Зейн
Глубокая, укоренившаяся боль разрастается из сердца по каждому нервному окончанию, и никакая физическая работа не способна ее заглушить. Ничто не может отвлечь меня от нее.
Я счастливее с Клифтоном, чем когда-либо была с тобой, Зейн.
Ее чертов голос в моей голове. Каждую секунду, каждый гребаный день. Сегодня — особенно громко. Эта сучка. Я ненавижу, как красиво она выглядела. Ненавижу, как она ощущалась в моих руках. Ненавижу ее вкус. Ненавижу каждую деталь, связанную с ней. Но больше всего я ненавижу то, как сильно я ее все еще хочу.
Если она правда думает, что выйдет за Клиффа… Я закопаю этого ублюдка под мамиными любимыми розами, прежде чем позволю ей идти к нему под венец.
— Я так и думала, что найду тебя здесь.
Я напрягаюсь и медленно оборачиваюсь. Бабушка лениво прислонилась к одной из колонн в моей обсерватории.
— Бабуля, — бурчу я, удивленный ее появлением.
Она улыбается так невинно, что любой посторонний мог бы принять ее за добрую, милую старушку. Но я-то знаю, кто передо мной. Она — не бабушка в традиционном смысле, а настоящий матриарх, хищник в пастельном костюме.
Она поднимает корзину для пикника и чуть наклоняет голову.
— Я испекла печенье и кое-что еще принесла. Пообедаешь со мной?
Я вздыхаю и начинаю снимать садовые перчатки, мысленно моля о минуте тишины, чтобы просто… побеситься в одиночестве. Я не был так зол уже много лет. Эта ярость сжигает меня изнутри, разрывает на части. Я не могу решить, хочу я уничтожить Селесту или просто трахнуть ее так, чтобы она не смогла ходить. Скорее и то, и другое.
— Конечно, — выдыхаю я, голос выдает нежелание, но бабушка, кажется, только забавляется.
Она расстилает одеяло прямо рядом с мамиными розами, ее лицо остается подозрительно спокойным.
— Садись.
Я подчиняюсь. Отказывать ей, пока она еще спрашивает вежливо, — глупая затея.
— К чему это удовольствие? — пытаюсь добавить в голос тепла, но по ее взгляду понимаю, что провалился.
— Разве я не могу просто пообедать со своим внуком?
Я прищуриваюсь, подгибая ноги под себя. Сначала парни устроили мне чертову интервенцию, а теперь бабушка? Насколько же очевидно, что эта помолвка выбила меня из колеи?
Бабуля протягивает мне печенье, и я на секунду зависаю, вспоминая тот день, когда понял, что Сиерра и Селеста стали подругами.
Сиерра зашла в дом с контейнером, наполненным бабушкиным печеньем. Обычно она лишь дразнит меня ими и уходит, но в тот раз… Она усадила Селесту за стол, налила ей чай и протянула печенье.
Я никогда не видел ничего подобного. Сиерра практически ведет партизанскую войну, чтобы заполучить эти печенья, но вот она, протягивает одно Селесте, с радостным выражением лица, словно надеясь, что Селесте они понравятся так же сильно, как и ей. У меня не хватило духу сказать ей, что Селеста не любит сладости вообще.
— Однажды бабушка испечет их и для тебя, — пообещала Сиерра с уверенностью, — И когда она это сделает, я буду сражаться с тобой за каждую крошку… а пока, возьми мое.
— Зейн?
Я моргаю, осознавая, что бабушка смотрит на меня, в глазах проскальзывает тревога.
— Спасибо, — бормочу, запоздало откусывая кусок. Печенье абсолютно безвкусное. Все во мне отравлено горечью.
— Что с тобой, милый? Что ты делаешь здесь среди недели? Почему не на работе?
Потому что, куда бы я ни пошел, везде — только прошлое. В офисе — Лили. В доме — Селеста. Я переделал весь дом после разрыва, но даже этого оказалось мало, чтобы стереть ее.
— Просто взял выходной, — отвечаю ровно. — Голова болела, решил, что свежий воздух поможет.
Бабуля приподнимает бровь.
— Головная боль? — переспрашивает она, ее голос источает скепсис. — Значит, теперь мы называем Селесту Харрисон «головной болью»? Что ж, весьма точно.
Мои глаза резко поднимаются на нее, но бабушка лишь весело ухмыляется, раскладывая сыр и крекеры, будто ничего странного не происходит.