— Так что если это любовь… — он снова мрачно смеется, — … тогда да, первые восемь гребаных лет моей жизни, меня любили так, что ты не поверишь. — Он подходит ко мне, и даже в темноте я чувствую гнев, отчаяние, печаль, переполняющие его. Он смотрит вниз, и я вижу, как слезы, падающие с его лица, темнеют на белом бетоне. Он снова качает головой, и когда поднимает взгляд, смирение в его глазах, граничащий с ним стыд, опустошают меня. — Поэтому я и задаюсь вопросом, почему меня смущает, что я могу чувствовать что-то, кроме ненависти, зная, что она мертва? Вот поэтому, Райли, — говорит он так тихо, что я напрягаю слух.
Не знаю, что сказать. Не знаю, что сделать, потому что каждая частичка меня просто разбилась и разлетелась вокруг на мелкие осколки. На своей работе я все это слышала, но услышать подобное от взрослого мужчины, сломленного, потерянного, одинокого, обремененного грузом стыда на протяжении всей жизни, мужчины, которому я отдала бы свое сердце и душу, если бы знала, что это заберет боль и воспоминания, оставляет меня в полной растерянности.
И в ту долю секунды, когда я думаю обо всем этом, Колтон понимает, что он только что сказал. Адреналин от его признания спадает. Его плечи начинают трястись, ноги подкашиваются, и он падает на скамью позади себя. В тот миг, когда я добираюсь до него, он всхлипывает, уткнувшись в свои руки. Сердце разрывается, душа очищается рыданиями, сотрясающими все его тело, и слова «О Боже мой!» снова и снова срываются с его губ.
Обнимаю его, чувствуя себя совершенно беспомощной, но не желая отпускать, никогда и ни за что.
— Все хорошо, Колтон. Все хорошо, — повторяю я снова и снова между его словами, мои слезы падают ему на плечи, я крепко его держу, давая понять, что независимо от того, с какой высоты он будет падать, я его поймаю.
Я всегда буду его ловить.
Пытаюсь сдержать рыдания, сотрясающие мое тело, но это бесполезно. Мне больше ничего не остается, кроме как чувствовать вместе с ним, скорбеть вместе с ним, рыдать вместе с ним. И вот мы сидим в темноте, я держу его, находящегося в месте, которое всегда приносило ему покой.
Просто молюсь, чтобы на этот раз покой обрел какое-то постоянство в его израненной душе.
Наши слезы стихают, но он держится руками за голову, глаза крепко зажмурены, и столько эмоций раздирают его до самой основания. Хочу, чтобы он взял на себя инициативу, чтобы дал мне знать, как ему помочь, поэтому просто сижу тихо.
— Я никогда… никогда раньше не произносил этих слов вслух, — говорит он хриплым от слез голосом и смотрит на свои дрожащие пальцы. — Я никому не рассказывал, — шепчет он. — Наверное, думал, что если скажу это, то… не знаю, что произойдет.
— Колтон, — произношу я его имя, пытаясь придумать, что сказать дальше. Мне нужно увидеть его глаза, нужно, чтобы он увидел мои. — Колтон, пожалуйста, посмотри на меня, — говорю я как можно мягче, а он только качает головой, как маленький ребенок, который боится, что попал в беду.
Даю ему время, позволяю спрятаться в тишине и темноте ночи, мои мысли поглощены болью за этого мужчину, которого я так люблю. Закрываю глаза, пытаясь переварить все это, когда слышу, как он шепчет одну строчку, которую я никогда не ожидала услышать в этот момент.
— Человек-Паук. Бэтмен. Супермен. Железный человек.
И это ударяет по мне, словно тонна кирпичей. Что он пытается сказать мне простым шепотом. Мое сердце падает в пропасть, а разум кричит: «Нет, нет, нет, нет!»
Опускаюсь перед ним на колени, протягиваю руки к его лицу и приподнимаю его так, чтобы наши глаза встретились. И я съеживаюсь, когда он вздрагивает от моего прикосновения. Он окаменел, сделав первый шаг к исцелению. Боится того, что я теперь о нем думаю, когда знаю его секреты. Беспокоится, каким человеком я его воспринимаю, потому что в его глазах — это он позволил этим вещам с ним случиться. Ему стыдно, что я буду судить его по шрамам, которые все еще правят его разумом, телом и душой.
И он так далек от истины.
Сижу и терпеливо жду, мои пальцы какое-то время подрагивают на его щеках, пока зеленые глаза не вспыхивают и не смотрят на меня с болью, которую я не могу себе представить.
— Есть столько всего, что я хочу и должна сказать тебе сейчас… столько всего, — говорю я, позволяя своему голосу дрожать, слезам падать, а мурашкам покрывать все свое тело, — что мне хочется сказать маленькому мальчику, которым ты был, и невероятному мужчине, которым ты стал. — Он заставляет себя сглотнуть, мышцы на его челюсти пульсируют, пытаясь сдержать слезы, скопившиеся в его глазах. Вижу в них страх, смешанный с неверием.