И затянувшаяся тревога, ступающая на цыпочках, которую я чувствовала раньше, превращается в полнейший панический топот.
Мое сердце падает. У меня перехватывает дыхание. Он не помнит. Он не помнит, как сказал мне фразу, которая склеила вместе сломанные части меня. Мне нужна каждая капля сил, чтобы не дать неожиданной пощечине моей душе проявиться в застывшей позе моего тела.
Я не понимала, как мне нужно было услышать эти слова снова — особенно после того, как думала, что потеряла его. Зная, что он помнит тот решающий момент между нами, он заполнит последние трещины в моем исцеляющемся сердце.
— А ты? — его голос прорывается сквозь мои рассеянные мысли, он целует кончик моего носа, прежде чем приподнять мою голову, чтобы он мог заглянуть мне в глаза.
Пытаюсь скрыть эмоции, которые, я уверена, там есть.
— Что я? — спрашиваю я, пытаясь проглотить ложь, вставшую комком в горле.
Он наклоняет голову, смотрит на меня, и мне интересно, знает ли он, что я что-то скрываю.
— Знаешь, почему я был так счастлив на старте гонки?
Облизываю губы и мысленно напоминаю себе не терзать зубами нижнюю губу, иначе он поймет, что я лгу.
— Э-э-э, — выдавливаю я, мое сердце застывает. Просто не могу ему это сказать. Не могу заставить его чувствовать слова, которые он не помнит, или заставить его чувствовать себя обязанным повторять слова, заставляющие его вспоминать об ужасах детства.
…То, что ты сказала мне — эти три слова — они превращают меня в того, кем я не позволю себе больше быть снова. Они вызывает вещи — воспоминания, демонов, столько всего, черт возьми…
Его слова царапают мой разум и оставляют след, который сможет исцелить только он. И я знаю, как бы сильно мне не хотелось, как бы больно мне не было утаивать свою потребность услышать их, я не могу сказать ему.
Заставляю себя улыбнуться и смотрю ему в глаза.
— Уверена, ты просто был в восторге от начала сезона и думал, что если бы твои тренировочные заезды служили хоть каким-либо показателем, ты собирался претендовать на клетчатый флаг. — Ложь сходит с моего языка, и на минуту я волнуюсь, что он не поверит. Спустя мгновение уголок его губ поднимается, и я понимаю, что он ничего не заметил.
— Уверен, было более одного клетчатого флага, на котором я был сосредоточен.
Качаю головой, улыбка на моих губах начинает дрожать.
Лицо Колтона мгновенно меняется от веселого к обеспокоенному из-за неожиданной перемены в моем поведении.
— Что такое? — спрашивает он, поднимая руку и прижимая ее к моему лицу. Я пока не могу говорить, потому что слишком занята предотвращением прорыва плотины слез. — Я в порядке, Рай. Со мной все будет в порядке, — шепчет он мне, притягивая к себе и обнимая.
И плотина рушится.
Потому что целоваться с Колтоном — это одно, но быть окруженной всеохватывающим теплом его рук заставляет меня чувствовать, что я нахожусь в самом безопасном месте во всем мире. И когда все сказано и сделано, физическая сторона наших отношений без сомнений потрясающая и необходимая, но в то же время это чувство — мускулистые руки, обвивающиеся вокруг меня, его дыхание, шепчущее заверения мне в макушку, сердце, бьющееся сильно и ровно — это однозначно то, что я пронесу с собой через трудные времена. В такие времена, как сейчас. Когда я хочу его так сильно — во многих отношениях — что никогда не понимала, что такое возможно. Раньше это даже не мелькало на моем радаре.
Я плачу по стольким причинам, что они начинают смешиваться и медленно исчезать с каждой слезой, оставляющей слишком знакомые следы на моих щеках. Плачу, потому что Колтон не помнит. Потому что он жив и здоров, и его руки крепко меня обнимают. Плачу, потому что у меня не было шанса испытать подобное с Максом, а он это заслужил. Плачу, потому что ненавижу больницу, то, что она олицетворяет, и то, как она влияет и меняет жизнь всех находящихся внутри к лучшему или худшему.
И когда слезы стихают — когда мой катарсис на самом деле заканчивается и все эмоции, которые я сдерживала на протяжении всей прошлой недели, утихают — я понимаю, что самое главное — это здесь и сейчас.