Шейн качает головой, немного шокированный словесной поркой, которую устроил ему его кумир, как и я.
Когда Колтон начинает говорить в следующий раз, его голос пугающе спокоен.
— Теперь, когда я привлек твое внимание, несколько основных правил, хорошо? — он не ждет, пока Шейн ответит. — Как ты добрался домой прошлой ночью, Шейн?
Вопрос удивляет меня, так же, как и Шейна.
— Дэйви привез меня домой.
— Дэйви тоже пил прошлой ночью? — тихое спокойствие в голосе Колтона заставляет Шейна отвести взгляд, отчего у меня замирает сердце.
— Немного. — Слышу стыд в голосе Шейна; он знает, что это неправильно.
— Эээ! Неправильный ответ! — говорит Колтон, поворачивая голову и снова глядя на Шейна. — Хочешь вести себя глупо и напиваться? Это единственное, что я понял. Хочешь сесть в машину и позволить кому-то другому везти себя, кому-то пьяному — потому что давай посмотрим правде в глаза, ты был в дерьмо, так откуда тебе знать, сколько выпил Дэйви — такого я не потерплю! В этом доме слишком много людей, которые любят тебя. Заботятся о тебе, Шейн — Рай, мальчики, я — мы не хотим, чтобы с тобой что-то случилось. Позволь мне перефразировать вопрос, хорошо? Я не собираюсь спрашивать тебя, будешь ли ты снова пить, потому что тогда тебе придется мне солгать. Вот мой вопрос: ты будешь садиться в машину к другому человеку, который пьян?
Шейн шумно сглатывает и отрицательно качает головой. Когда Колтон просто смотрит на него, он произносит вслух:
— Нет.
— Хорошо! Теперь у нас определенный прогресс… — говорит Колтон, громко стукнув рукой по стене, что заставляет Шейна подпрыгнуть и схватиться за голову, в то время как Колтон смеется. — Уверен, что не хочешь пива? — снова предлагает он, и Шейн бешено качает головой. — Люблю смышленых парней, так что слушай, мне все равно, на каком черте ты доберешься до дома, позвони мне, если придется, но не делай этого снова. И последнее… зачем?
Шейн поднимает взгляд, чтобы посмотреть на него.
— Что значит зачем?
Колтон долго и пристально смотрит на него, и меня сводит с ума, что я недостаточно близко, чтобы видеть, как между ними происходит обмен невысказанными словами.
— Чтобы выглядеть круто? Произвести впечатление на девушку? Заглушить боль от потери своей мамы? Ты не обязан говорить мне, Шейн, но ответ очень важен. На него ты должен ответить сам. — Вижу, как голова Шейна склоняется ниже и с беспокойством втягиваю воздух. Шейн передвигается и, как Колтон, прислоняется к стене, скрестив вытянутые ноги на постели, а руки на груди, лицо направлено к потолку. Видеть их вместе — бесценно, и я знаю, это один из тех моментов, который навсегда останется в моей памяти.
Колтон выдыхает, и когда начинает говорить, его голос настолько тихий, что я напрягаюсь, чтобы расслышать.
— Когда я был маленьким, со мной случилось кое-что плохое. Очень плохое дерьмо. И неважно, что я делал, или насколько я был хорош, или как сильно я старался… ничто не имело значения… ничто не могло это остановить. Никто мне не мог помочь. Так что, своим семилетним мозгом я считал это своей виной, и даже спустя столько лет, я все еще так думаю. Но хуже всего было жить с болью и чувством вины. — Он вздыхает, отворачивается от созерцания потолка и ждет, пока Шейн сделает то же самое, чтобы они могли смотреть друг на друга. — Черт, я начал пить, будучи чертовски моложе тебя, Шейн… и я пил, потому что мне было чертовски больно. И после нескольких глупых фокусов и ситуаций, из которых мне посчастливилось выбраться, мой отец усадил меня и задал тот же вопрос, который я только что задал тебе. Сказал то же самое, что и я тебе. Но затем он спросил: «Зачем пить, чтобы заглушить боль, ведь боль — это чувство, а чувство — это жизнь, а разве не хорошо быть живым?» — Колтон качает головой. — И знаешь, что? Иногда я думал, что это чушь собачья, что я никогда не смогу провести ни одного дня, не думая об этом, не страдая от этого, не чувствуя себя виноватым… и черт, в те дни… Мне хотелось выпить. В пятнадцать лет, Шейн, мне хотелось выпить, чтобы справиться с этим… но мой отец усадил меня и повторил эти слова. И знаешь, что? Он был прав. Это заняло время. Уйму времени. И это никогда, никогда не пройдет… но я так рад, что предпочел чувства оцепенению. Я очень рад, что выбрал жизнь вместо смерти.