➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼
После того, как они съедают обеих птиц — Хеймитч почему-то уверен, что это первая настоящая еда Китнисс за последние недели, — они оба выпивают и устраиваются в его гостиной, чтобы посмотреть несколько новых роликов про реконструкцию. Эбернети сидит в своем глубоком кресле, а Китнисс свернулась калачиком на диване, ее щеки порозовели от напитка, который она держит в руках. Он не может вспомнить, второй у нее бокал, или третий, или четвертый.
Теперь Хеймитч чувствует себя лучше, он стал храбрее благодаря жидкой отваге, которая сейчас поет в его венах.
— Что ты имела в виду, — отваживается он, слегка взмахивая рукой в воздухе, — когда сказала, что я хороший?
Китнисс улыбается. Она пару раз качает головой, а затем смеется. Ее глаза следят за чем-то в комнате, как будто оно вращается.
— Потому что ты на самом деле хороший, Хеймитч. Ты полон… — она громко икает, — …хорошего. Ты так помог мне во время Игр. Нет, ты, конечно, был ослом, но ты хороший. Не такой хороший, как ОН… — Она кивает в направлении дома Пита.
Хеймитч фыркает.
— Ты пьяна.
Эвердин улыбается и делает изящный глоток своего напитка, как будто она какая-то принцесса на гребаном чаепитии.
— Я понимаю, почему ты это делаешь, — начинает она, вертя бокал в руках, — я имею в виду, пьешь.
— Вот как?
Китнисс кивает. Она хмурится, какое-то время смотрит в янтарную жидкость, а потом делает глубокий вдох.
— Я сейчас могу думать о Прим. И со мной все в порядке, в общем-то. Это все еще больно, но можно терпеть. Алкоголь помогает.
Ему не нравится, к чему клонится их разговор. Ему не нравится представлять Китнисс в том же состоянии почти забвения, в котором бывает он сам: когда едва удерживаешь голову, чтобы не захлебнуться в собственной блевоте.
Но Хеймитч ничего не говорит, когда она наливает еще и еще, или когда она настолько разбита, что даже не может сама дойти до дома. Зато он говорит ей, что она может поспать на диване, и Китнисс отрубается прежде, чем он успевает закончить предложение.
Эбернети наблюдает за ней, пока она спит, сам немного не в себе от этого знакомого жужжания алкоголя в крови.
Он не может прямо сказать ей не пить, потому что это вредно для нее. Он не имеет права потребовать от нее, чтобы она не пила, потому что это вредно. Господи, да он сам был трезвым, может быть, неделю после своих Игр, и то, что чувствует Китнисс, ему слишком хорошо знакомо. И он также знает эту потребность — не желание, а именно непреодолимую, поглощающую жизнь потребность — заставить боль уйти, как можно дальше. Даже если это означает, что ты рискуешь лишиться печени или больше никогда не будешь в полном сознании. Хеймитч смирился с этими последствиями. Иногда боль слишком сильна, чтобы терпеть в одиночку.
«Но Китнисс… — Губы Эбернети сжимаются со вздохом. — Но Китнисс…»
Его бесит то, что ему не все равно. И он не может до конца понять, почему. Она раздражающе упряма. Она уговаривает его делать то, чего он не хочет делать, например, охотиться и не пить бОльшую часть дня, и она же заставляет его чувствовать себя плохо, когда он не делает то, о чем она просит. Его не волновало, когда Эффи злилась на него за подобные вещи.
Хеймитч откидывает голову и делает глоток, настолько большой, что кашляет и задыхается. Его бульканье будит Китнисс. Она ворочается на диване, что-то невнятно бормоча. Это звучит как имя Хеймитча, но он не уверен. И, прежде чем успевает подумать и не делать этого, Эбернети наклоняется вперед:
— Что?
Китнисс хмурится, закинув руку на голову.
— Я сказала… Не умирай, Хеймитч.
Он смотрит на нее.
А потом медленно ставит бутылочку, которую держал, на пол.
— Хорошо, солнышко, — отвечает Эбернети, хотя уверен, что она уже давно отрубилась вновь.
➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼
Хеймитч во второй раз просыпается от странных звуков в своей гостиной. Однако теперь это точно не гусь, потому он еще не настолько псих, чтобы крякающие твари начали произносить его имя.
Для него еще слишком рано, чтобы просыпаться, потому что он чувствует себя дерьмом — чем раньше Хеймитч открывает глаза, тем больше требуется усилий, чтобы выбраться из мутных вод бессознательного состояния.
Склонив голову, он изо всех сил пытается открыть глаза и прояснить зрение. Сквозь туман ему удается различить чью-то фигуру, сидящую, подтянув ноги к груди и обхватив голову руками. Фигура снова произносит его имя, хотя это больше похоже на болезненный стон.