Осознание обрушивается на него внезапно, и тогда он полностью приходит в себя; поднимается из своего кресла и делает два коротких шага, разделяющих их.
— Китнисс? — В его голосе, когда он опускается на одно колено рядом с ней, слышится паника.
Он кладет руки ей на плечи.
«О, Боже, она отравилась алкоголем или что-то в этом роде? Она скоро умрет?» Она умрет прямо здесь, в его гостиной, в его объятиях, точно так же, как Мэйсили? Точно так же, как Ленор после того, как Сноу отравил ее? Как его брат и мать?
— Китнисс, Китнисс, солнышко, поговори со мной…
Она валится в его сторону.
— Тошнит, — стонет Эвердин. — Меня сейчас… сейчас стошнит. — Ее череп ударяется о его череп, когда она дергается. — У меня раскалывается голова …
«Слава богу!» — думает Хеймитч с облегчением. Она не умирает. У нее похмелье. Он и забыл, что у людей все еще иногда возникает такая реакция на чрезмерное употребление алкоголя — его годами не тошнило благодаря выработанной привычке.
Кивнув, он сгибает ее колени и подхватывает Китнисс на руки, как новобрачный. Она сопротивляется, бормочет что-то о том, что может ходить, но Эбернети ее не слушает; с большим усилием тащит ее в ванную. Он ставит ее перед унитазом и замечает болезненный оттенок зелени на ее лице.
— Ты дерьмово выглядишь, — говорит он ей все еще хриплым после сна голосом.
Китнисс закатывает глаза и пытается выглядеть как можно более раздраженной, учитывая ее нынешнюю ситуацию.
— Иди ты… — Она не договаривает, подавшись всем телом вперед.
— Просто выпусти это из себя, солнышко. И почувствуешь себя намного лучше.
Китнисс качает головой. Она настолько упряма, что пытается бороться с естественным инстинктом своего тела.
Он почти счастлив, что ей хреново — это может отпугнуть ее от того, чтобы снова напиваться.
— Хеймитч, — стонет Эвердин, хватаясь обеими руками за унитаз и наклоняясь. Ее тело содрогается в конвульсиях, а рот приоткрывается.
— Все в порядке, — говорит он, опускаясь на колени рядом с ней и начиная приглаживать ее волосы. — Поверь мне, у меня есть опыт. Просто выпусти из себя все это дерьмо.
Китнисс зажмуривается. Держа ее за волосы одной рукой, а другую положив ей на спину, Хеймитч хмурится, когда ее начинает тошнить — это сильные, уродливые позывы, от которых ее кожа становится горячей и липкой от пота. На полпути она начинает плакать, ее глаза опухшие и красные, она пытается извиниться, но он просто шикает на нее и гладит по спине.
Эбернети не думает о запахе, или о том, что у него начинают болеть колени, или о том, что он все еще смертельно устал; он сосредоточен на Китнисс, и, когда она, наконец, заканчивает, он притягивает ее к своей груди и прислоняется спиной к внешней стороне ванны. Удивительно, но она не возражает, тихо посапывая, пока Хеймитч запускает пальцы в ее волосы.
— Ну, чувствуешь себя лучше? — спрашивает он. Это искреннее беспокойство, которое он проявляет так редко, что даже Китнисс поднимает голову, чтобы посмотреть на него, как будто хочет убедиться, что перед ней все тот же человек.
— Немного, — выдавливает она, с трудом сглатывая.
— Я принесу тебе воды, — говорит он, отодвигая ее достаточно далеко, чтобы подняться на ноги. — Оставайся здесь. Я сейчас вернусь. — Просьба кажется немного ненужной, учитывая, что Эвердин выглядит все еще совершенно разбитой.
После недолгих поисков Хеймитч возвращается со стаканом прохладной воды и двумя таблетками.
Китнисс сразу же начинает что-то подозревать.
— Что это?
— Лекарство. — Он снова садится рядом с ней и передает ей воду, но Китнисс не тянется за таблетками. Хеймитч вздыхает. — Они из Капитолия. Когда там пили крепкие напитки, то принимали их на следующее утро, чтобы избавиться от похмелья. Они раздавали их, как конфеты, на вечеринках во время Игр. Работает, как чертово волшебство. — Он берет ее за запястье и ждет, пока ее ладонь раскроется, прежде чем позволить белым капсулам упасть в нее.
Очевидно, успокоенная его объяснением, Китнисс проглатывает две таблетки и запивает их огромным глотком воды.
— Ты часто принимаешь их?
Он пожимает плечами.
— Я всегда принимал их только в ночь перед Жатвой, чтобы на следующий день быть в некотором здравом уме. — Эбернети криво улыбается, вспоминая первую Жатву Китнисс, когда он упал со сцены. — «В некотором» — здесь ключевое слово. И я пил их постоянно, как только начинались Игры, чтобы попытаться найти спонсоров для трибутов — никто не хочет дарить подарки конченному пьянице.