— Китнисс!
Он не хотел кричать и тут же сожалеет об этом, потому что вспышка гнева заставляет Эвердин отшатнуться. Однако это не успокаивает испепеляющий огонь его гнева, и он делает шаг к ней, пока стена кухни не встречается с ней спиной. Сжатые кулаки ударяют по стене по обе стороны от ее головы. Она смотрит на него, выставив одну руку перед собой, готовая ударить его, если почувствует, что должна. И Хеймитч знает, что она это сделает. Боже, он надеется, что она это сделает.
— Как ты можешь… почему ты… — Он зажмуривает глаза и качает головой, слегка поднимая кулак от стены только для того, чтобы ударить по ней снова. Из его горла вырывается стон. — Почему ты так стараешься сделать меня счастливым? Учишь меня стрелять из лука, готовишь на моей кухне и спишь на моем диване — я не понимаю… Я не… я не Пит. Я понятия не имею, как тебя починить…
— Я не хочу, чтобы меня чинили! — Сжатые в кулаки руки Китнисс вдавливаются Эбернети в ребра и отталкивают его назад, с удивительной силой, учитывая, какая она худая.
Хеймитч отшатывается, а его ноги в носках хрустят по стеклу. Он уверен, что у него начинает идти кровь, но какую бы острую боль ни причинял ему осколки, это не важно, когда Китнисс смотрит на него, разгоряченная и сердитая. Похожая на себя на Арене.
— Мой отец мертв! Моя сестра мертва! Тысячи людей мертвы, чего не должно было быть, и я несу за это ответственность! — Ее палец врезается в его грудь и болезненно давит. Пряди ее волос от резкого движения разметались. — Я пришла к тебе, потому что ты это понимаешь. Ты знаешь, каково это — потерять семью и чувствовать, что это твоя вина. Верно? Вот почему ты так много пьешь? — Китнисс хлопает себя руками по бокам, тяжело дыша, как будто только что пробежала круги.
И Хеймитчу кажется, что у него кружится голова.
Он хочет поцеловать ее больше всего на свете, и, черт возьми, это неправильно по слишком огромному количеству причин! Но она такая хорошенькая, когда злится, — особенно когда злится, — и она говорит о нем так, как будто все про него понимает.
«Черт возьми! Черт возьми…»
— С каких пор ты научилась красноречию? — хрипло шепчет он.
Китнисс тяжело сглатывает. Он не осознавал, насколько она была близка к слезам.
— Я пришла к тебе не для того, чтобы ты меня чинил, Хеймитч. А чтобы узнать, что это нормально — быть в замешательстве.
Он не собирался смеяться; это происходит бессознательно. Начинается, как смешок, и постепенно перерастает в настоящий хохот. Эбернети сгибается в талии и смеется, глядя, как стекло блестит у него под ногами. Уже в красных лужах.
А потому снова выпрямляется, и веселье покидает его лицо.
Ее глаза широко раскрыты, она смотрит на него, но в них невозможно что-то прочесть. Или, как, возможно, Хеймитча просто настолько мучает мысль, что однажды она может однажды стать такой же, как он, что он буквально не может видеть ничего другого. Она должно стать им.
Она не может последовать его примеру. Потому что тогда он будет ответственен за разрушение еще одной жизни, а он и так уже не в состоянии нести свою ношу.
Он не сможет выжить, зная, что утащил Китнисс с собой на самое дно.
— Я знаю, — наконец говорит она, делая шаг вперед.
На мгновение его гнев улетучивается, сменяясь беспокойством, которое только она вызывает в нем. Он беспокоится о ее босых ногах на стекле, об инфекции, боли и о том, что Китнисс может пострадать — о чем он не может вынести даже мысли, — и Эбернети протягивает руку, чтобы приказать ей остановиться, не шевелиться, но она ведь упрямая, как черт.
— Я знаю, — повторяет Китнисс, — я знаю, что это, — она разводит руками, — не нормально. Я имею в виду выпивку. И прятаться в твоем доме тоже. Но… — ее руки сжимаются в кулаки, Эвердин отводит взгляд, как будто ответы прячутся где-то за его спиной, — но я никогда больше не буду в порядке. Я никогда не буду целой, как раньше. Прим всегда будет мертва. А я всегда буду разрушена.
Она, наконец, встречается с ним глазами, и, хотя это пугает его, он удерживает взгляд.
— И ты показываешь мне, что я все еще могу существовать. Какая есть.
— Я не живу, Китнисс. — Хеймитч проводит тяжелой рукой по лицу. — Я не живой человек.
— Я знаю. — Заявление звучит настолько буднично, что он не может не взглянуть на нее.
Она снова сглатывает и моргает, по ее лицу начинают течь крупные слезы. Он хочет, чтобы они исчезли, и движется вперед, не обращая внимания на осколки стекла, впивающиеся ему в ноги. Эбернети берет ее лицо в ладони и большими пальцами вытирает слезы, наклоняя голову так, что их лбы соприкасаются.