— И, может быть, я никогда… я никогда… не смогу жить по-настоящему, жить снова, потому что. Что, если я не заслуживаю этого после всего? Я не знаю. — Китнисс зажмуривается, а Хеймитч чувствует, как что-то внутри его груди разрывается и уступает, и ему приходится прикусить губу, чтобы удержаться от, Господи Иисусе, рыданий. — Все, что я могу сделать, это попытаться. Ради Прим. Потому что она бы этого хотела. Но я не могу быть в порядке, как Пит. Я рада за него. И я так завидую этому…
Эвердин снова открывает глаза, и в них можно утонуть. Захлебнуться. Она качает головой, зажатой в руках Хеймитча, и цепляется за его рубашку. Ее рыдания наполняют кухню добрую минуту, прежде чем она снова может говорить приглушенным, затерянным в его груди голосом.
— Так, может быть, я могу просто существовать с тобой? Может быть, этого будет достаточно?
— О, солнышко. — Хеймитч целует ее влажные волосы, продолжая стоять на кровоточащих, пульсирующих от боли ногах посреди своей грязной кухни. И он плачет впервые за долгие-долгие годы. — От меня слишком мало осталось, чтобы хоть кому-то от этого был бы прок…
Но его губы находят ее висок. Он целует и его, и ее щеку, и держит Китнисс в объятиях, пока лужа крови на полу не начинает быть слишком большой.
➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼
Хеймитч не целует ее тогда. И ни во время их следующей ссоры, ни после нее. Он не хочет, чтобы их первый поцелуй случился, когда она все еще уязвима: так много всего случилось с ней в пылу эмоций, что Китнисс заслуживает на этот раз чего-то спокойного и взвешенного.
Как-то раз, уже осенью, сидя вечером на его кухне, Эвердин спрашивает:
— Хеймитч? — Когда он вопросительно хмыкает, она продолжает: — Почему ты в последнее время стал меньше пить?
Прямота ее вопроса заставляет его замереть, и некоторое время он молчит, проводя пальцами по моим волосам.
— Приобретаю новую зависимость, избавляясь от старой, я полагаю. — Эбернети не смотрит на нее, когда говорит это.
И уже почти наступает зима, когда он целует ее в первый раз. Они смотрят, как улетают последние из его гусей. Снег еще не пошел, но в воздухе ощущается многообещающая прохлада, от которой волосы у него на руках встают дыбом. Китнисс немного прибавила в весе; ее лицо все еще изможденное, но, когда она спит ночью, то почти не просыпается от кошмаров.
Хеймитч не пьян. Вчера он немного выпил, и, возможно, через несколько дней выпьет еще, но сейчас он полностью погружен в свои мысли, и, как бы сильно это ни выбивало его из колеи, ему легче, когда Китнисс машет его гусям в небе рядом с ним.
— Эй, — говорит он, чтобы привлечь ее внимание. Слегка улыбаясь, она поворачивается к нему, приподнимая брови, чтобы спросить, что ему нужно, и Эбернети отвечает на невысказанный вопрос, беря ее за подбородок и приближая свои губы к ее губам.
Губы Китнисс потрескавшиеся и холодные, и несколько секунд она вообще не двигается, и проходит краткий миг, когда он задается вопросом, не выдумал ли он каждый долгий взгляд, который она когда-либо бросала на него, каждую ночь, когда он просыпался с ней по другую сторону своей кровати, и то, как небрежно она касалась его руки, когда они охотились ранним утром.
Но потом Хеймитч ощущает улыбку на ее губах и все понимает.
➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼
Пит появляется на пороге его дома утром в середине ноября. Эбернети не знает, что ему нужно: парень теперь почти не бывает в Деревне Победителей, перебравшись в городскую часть.
Хеймитч видит его редко, и они с Китнисс не говорят о Пите — о нем и Китнисс. Он знает, как она по-прежнему расстроена из-за Мелларка, даже спустя все эти месяцы, но она теперь больше улыбается и не проводит так много дней взаперти.
Она любила его, Пита, и, что бы ни думала, в каком-то смысле любит его до сих пор. И то, как Мелларк заглядывает ему за плечо — очевидно, надеясь увидеть ее, — говорит ему, и что Пит тоже до сих пор что-то чувствует к ней — пламя, которое он нес в себе всю свою жизнь, не погасло.
— Хеймитч, — произносит Мелларк.
— Пит, — кивает он в ответ.
— Это… вам, — Пит протягивает буханку хлеба и пакет булочек с сыром, — я знаю про… тебя и… — он останавливается, прикусывает губу, но быстро берет себя в руки, — тебя и Китнисс.
Вот оно. Эбернети думает, что знает парня достаточно хорошо — после стольких-то лет! — он никогда не был закрытой книгой, но потом ему промыли мозги, и, пусть врачи заверили, что его паранойя прошла, почему-то именно сейчас Хеймитч задумывается, что в хлебе может быть яд.