— Хочешь зайти, выпить? — спрашивает он.
Пит смеется, и резкость в его смехе звучит неправильно.
— Я слышал, что ты, вроде, завязал с этим.
— Да? И ты в это поверил?
Мелларк дергает плечами и сжимает челюсти, что почти заставляет Хеймитча отступить назад, но ожидаемого удара не происходит. Пит вздыхает и отступает назад, но смотрит на него так, что Эбернети чувствует себя более виноватым, чем даже когда осознал, что оставил Мелларка на Арене, после того как Китнисс взорвала Купол.
— Пит…
— Просто не принимай ее как должное, — говорит он. И это звучит, как оскорбление.
➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼
Пит уезжает из Деревни Победителей, и остаются только он и Китнисс, чтобы просто проводить почти все свое время взаперти в доме Хеймитча — в значительно более опрятном доме, по сравнению с предыдущими годами.
Они не говорят о любви. Они не притворяются, что у них когда-нибудь все будет хорошо. Они просто существуют, опустошенные, вычерпанные, разрушенные, все еще кровоточащие.
Они просто живут. День за днем.
➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼
Китнисс первая предлагает ему заняться сексом.
— Не хочешь переспать? — спрашивает она за очередным просмотром телевизора. И Хеймитч вылупляется на нее, на мгновение теряясь. Ему сорок три. Но из-за пристрастия к бутылке и — или? — оцепенению всяких чувств весь свой опыт на простынях он может пересчитать по пальцам.
Тем не менее, они поднимаются наверх, и после того, как она целует его, он крепко целует ее в ответ; ее язык скользит по его губам, а тонкое тело доверчиво прижимается так близко, как только возможно.
Когда Китнисс начинает покрывать поцелуями его заросшую щетиной челюсть, Хеймитч задерживает дыхание, чтобы признаться:
— Не то, чтобы у меня были особые навыки… — он старается, чтобы это звучало как можно саркастичнее, чтобы буквально ничего не значило, привычно прячась за язвительность, однако Эвердин его слова не останавливают.
— Значит, нас таких двое, — говорит она, и ее рука вдруг ложится на его промежность, где он уже начинает возбуждаться. Когда она ухмыляется ему в губы, он говорит смущающе дрожащим голосом:
— Э-э, где ты научилась этому?
Поскольку это Китнисс, то Хеймитч поражен; он не ожидал. Она зажата в любых проявлениях чувств, и он не думал, что она когда-нибудь осмелится быть такой честной, однако… Китнисс действительно гладит его член, и тот дергается под ее рукой.
— Мне девятнадцать, — презрительно говорит она, — и я знаю, что секс может быть приятным. Я думаю о сексе. — Она гладит его сильнее, и, когда Хеймитч задыхается, то добавляет: — Я видела тебя во сне, пару раз; мне снилось, как ты прикасаешься ко мне.
А затем одним движением Китнисс стаскивает с себя рубашку, и это слишком резко и по-деловому, хотя она, наверное, рассчитывает выглядеть соблазнительной. Она худая, жилистая, с маленькой грудью и розовыми сосками, которые, вероятно, до Хеймитча видел только один мужчина.
Когда он целует ее, то берет лицо в ладони, и она льнет к нему. Подставляется. Как кошка.
Постепенно они перемещаются на середину кровати, продолжая целоваться. Эбернети обхватывает ладонями ее грудь, проводит большим пальцем по соску и начинает перекатывать его между пальцами, чувствуя, как тот набухает. Она стонет и гладит его везде, куда дотягивается.
Стянув ее штаны до колен, Хеймитч на секунду засасывает свой средний палец, а потом опускает эту руку между ее ног. Китнисс ахает, когда он раздвигает складки, проводит по между ними и находит клитор. Она только-только становится влажной, и он размазывает эту влагу, не позволяя своему пальцу проникнуть в нее, хотя ему этого ужасно хочется.
Эвердин стонет и тянется к нему, теребя его ширинку; член Хеймитча по-настоящему твердый. Она неловкими руками возится с застежкой-молнией, а потом жалуется:
— У меня не получается. — Ее пальцы не слушаются, и он перестает двигаться, давая ей возможность сосредоточиться на маневрировании.
«Боже, я же старик», — на миг думает он, но, когда Китнисс спускает его штаны, так что член упирается ему в живот, и разглядывает его прямым уверенным взглядом, то мысли разбегаются. Она осторожно прикасается к нему, ее пальцы пробегают по всей длине, легкими исследующими прикосновениями. Она нежна, едва касается, и это дразняще. Почти невыносимо.
После того, как они оба обнажаются, Хеймитч раздвигает ее ноги и сползает вдоль тела. Он пробует ласкать Китнисс, облизывая и посасывая, прилагая тот максимум усилий, который не получал ни один из его сексуальных — по сути, случайных, — контактов ранее; настоящей могла бы быть только Ленор, но… Эбернети запрещает себе думать о ней, когда его язык скользит по складкам другой женщины.