Его усилия окупаются, и постепенно Китнисс начинает задыхаться. Пусть он уже и порядком устает, но то, что ему удается найти нужное место и давление, по-настоящему воодушевляет. Когда Хеймитч просовывает в нее палец, проталкивая его сразу и глубоко, она выгибает спину, и из ее рта вырывается: — О!
Китнисс тугая, горячая и достаточно влажная, чтобы он без проблем мог ввести и второй палец. Она хнычет: — О, Боже мой, Хеймитч… — и не лежит спокойно, пока он нежно трахает ее пальцами, облизывая клитор, посасывая его. Ее бедра толкаются ему в рот, и Эбернети, наконец, чувствует, что она начинает кончать; чувствует, как она содрогается под его пальцами и издает звуки, похожие на скулеж.
— Вот так, вот так, — бормочет Хеймитч, напоследок вдавливая пальцы еще глубже, поглаживая то местечко, которое заставляет ее вздрагивать.
Когда она заканчивает трястись, он поднимается вверх, проводит рукой по ее боку и вытирает рот. Китнисс потная и раскрасневшаяся.
— Хорошо, — говорит она, восстановив дыхание, снова становясь деловой, — спасибо.
— Благодарность за отлизывание — это чертовски романтично.
Она корчит гримасу и давит смешок.
— Удивлена, что ты такой ранимый.
— Это не я ранимый, — хмыкает Хеймитч и взглядом указывает вниз, — а он. Если ты помнишь, то эта эрекция принадлежит почти старику.
— Мне не нравится, когда ты так говоришь, — спорит Эвердин и тянет его голову к себе для поцелуя в губы. Он ничего не может с собой поделать, его рука обхватывает ее затылок, а пальцы вплетаются в волосы.
Он придавливает ее своим телом, чувствуя, какая Китнисс маленькая; ее ноги с готовностью раздвигаются, и Хеймитч оказывается зажатым между ними. Головка его члена задевает ее, чувствует там жар и влагу, но, когда он нажимает на нее и проскальзывает внутрь, Китнисс вздрагивает и издает болезненный звук, который пытается подавить.
Эбернети замирает. Она же уже не девственница? Она жила с Питом несколько месяцев, и сама сказала, что «нет»…
Он скатывается с нее и ложится на спину.
— Хеймитч?
— Тебе было больно.
— Я могу это пережить, — фыркает Китнисс, но он поворачивает голову и свирепо смотрит на нее.
— Мы не будет так делать. — Эбернети использует свой властный менторский тон, которым он говорил ей, что она безнадежна в интервью, или рекомендовал не заниматься стрельбой из лука в присутствии других трибутов.
— И что это значит? Просто ляжем спать и все? — спрашивает Китнисс. Но она будто бы искренне не подозревает о существовании каких-то других поз, кроме миссионерской.
— Иди сюда, — говорит ей Хеймитч, беря ее за руку и начиная притягивать к себе. Она следует за ним, сбитая с толку, позволяя ему заставить ее оседлать его, поставив колени по разные стороны его тела. Он кладет руку ей на талию, двигая ее, пока она не оказывается верхом на его бедрах, и пока его член не трется о ее волоски. Эбернети проводит пальцами вдоль ее складок, наблюдая, как Китнисс вздрагивает. — Попробуем снова, солнышко? — спрашивает он.
— Да, — соглашается она, — продолжай.
— Нет, — Китнисс вопросительно смотрит на него сверху вниз, — тебе нужно сделать это самой. Просто опуститесь на член — таким образом ты сможешь выбрать глубину и задать темп. Двигайтесь так, как тебе нужно.
Эвердин медленно кивает, как будто очень внимательно слушает школьные инструкции.
Хеймитч берет ее руку и перемещает к своему члену, чтобы она могла ввести его сама. Ее ладонь теплая и маленькая, и, когда его головка оказывается в этом плену, он потеет от усилий, изо всех сил стараясь не кончить сразу же. У него не было секса, наверное, тысячу лет, но, Господи, если он кончит еще до того, как окажется в ней, то заслужит отпущения всех грехов.
Китнисс направляет член внутрь себя, вводя его дюйм за дюймом. Ее глаза снова расширяются, по мере того, как он растягивает ее.
— Все в порядке? — спрашивает Эбернети. Она кивает.
Он закрывает глаза и отчаянно пытается не шевелиться, сосредоточившись на дыхании. «Она такая тугая…» Ему требуется вся энергия, чтобы не перевернуть ее и просто не трахнуть, разом полностью погрузившись в нее.
— И что теперь? — спрашивает Китнисс, сидя на нем и слегка извиваясь; ее горячие и потные руки прижаты к его груди. Каждый раз, когда она двигается, даже немного, ее внутренние мышцы ласкают его член, и он думает, что вот-вот сорвется.
— Ради Бога, — стонет Хеймитч вслух, — ты же наверняка видела, как трахаются животные, верно? — Он пытается дышать и быть терпеливым, но его член пульсирует внутри нее, и она словно раскаленная печь. После того, как Китнисс кивает, он выдыхает сквозь стиснутые зубы: — Тогда шевелись, черт возьми.