Китнисс уверена, что никогда не сможет быть счастливой. Не сможет забыть. Прямо, как сам Хеймитч.
➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼
В ночь после ссоры она входит в дом Хеймитча без стука. Он при ее появлении едва отводит взгляд от телевизора, покачивая бутылку вина взад-вперед указательным и средним пальцами. На данный момент все трансляции в Панеме посвящены восстановлению страны в условиях демократии, свободы, раскрепощенности, любви, мира и бла-бла-бла.
Эбернети слишком пьян, чтобы полностью воспринять вторжение. Он слушает, как Китнисс роется в его холодильнике; из кухни доносится характерный звон стекла, и поворачивает голову, когда она, наконец, появляется в гостиной, держа в каждой руке по бутылке. Ее волосы распущены, темные локоны свободно спадают на плечи, и она выглядит действительно худой. Как скелет. Это тревожно, потому что Эвердин выглядит хуже, чем когда-либо; ее щеки ввалились, а кожа на локтях так туго натянута, что он не удивится, если кость прорвут ее насквозь.
Поворачиваясь обратно к телевизору, Хеймитч запрокидывает голову и делает глоток; знакомое жжение пробегает по его горлу. Он прикрывает веки и чувствует, как жидкость собирается у него в животе. Успокаивающе. Тепло. Почти дружелюбно. И это смягчает острые углы его мыслей ровно настолько, чтобы сделать их терпимыми.
Когда он снова открывает глаза, Китнисс откупоривает пробку, с любопытством нюхает содержимое, а затем тоже делает глоток. Ее лицо морщится, и она закашливается.
Эбернети раздумывает, не спросить ли ее: — «Когда ты в последний раз ела? Сколько времени прошло с тех пор, как ты полноценно высыпалась?» — Но она совершеннолетняя, а он ей не мать. Даже больше не ее ментор. И едва ли друг. В основном, он просто сосед, не знающий меры в выпивке.
Он не спрашивает о Пите. И вообще ничего не говорит. Просто позволяет ей побыть в тишине, но не в одиночестве, и откуда-то знает, что это все, чего она сейчас хочет. В основном поэтому он не мешает ей напиться до бесчувствия, потому не может сказать или сделать что-то, чтобы дать ей почувствовать себя лучше.
Китнисс начинает дремать где-то в начале третьего ночи. Хеймитч рассматривает ее, свернувшуюся калачиком на другом конце дивана, несмотря на то, что он более чем достаточно длинный, чтобы она могла вытянуться. Ее рот слегка приоткрыт, а тонкая полоска волос прилипла ко лбу в форме маленькой буквы s, однако, даже во сне она не выглядит расслабленной. Между ее бровями зияет глубокая расселина, а руки, крепко прижатые к груди, стиснуты в кулаки.
К тому времени, как Эбернети засыпает, ночь уже переходит в утро, и ему снится Китнисс.
➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼
Просыпаясь, в какой-то момент Хеймитчу кажется, что одному из его гусей каким-то образом удалось забраться в дом. Иначе, он не понимает, чем может объяснить странный звук, который слышит?
Его глаза медленно открываются, а зрачки болезненно сужаются от луча послеполуденного солнечного света, бьющего в глаза. Он поднимает руку, чтобы отгородиться, и затуманенным взглядом ищет источник шума.
Эбернети удивляется, увидев в своей гостиной не гусыню, а плачущую Китнисс. Она вцепилась зубами в угол одной из диванных подушек в попытке заглушить рыдания, но они все равно получаются громкими, и ее тело сотрясается в конвульсиях, как будто ее бьет током.
«Как она сюда попала?» — Хеймитч сосредоточенно прищуривается, терпеливо ожидая, когда всплывут воспоминания, и вскоре они, действительно, возвращаются к нему — нечеткими и не хронологически расположенными фрагментами.
Он умудряется заставить себя встать. Шатается, почти падает, но удерживает равновесие, одной рукой ухватившись за боковину дивана. Другой рукой Эбернети проводит по своим волосам медового цвета. Глаза Китнисс зажмурены, челюсть сильно вдавливается в подушку, и она все никак не успокаивается. Он не знает, что делать; Хеймитч не умеет утешать или сострадать. Он знает, что такое алкоголь. Он знает, как заставить себя забыться на несколько часов, заглушить себя, но он не знает объятий, сочувствия или добрых слов. А сейчас именно эти вещи ей и нужны. У Пита это хорошо получается. Но не у Хеймитча.
Но она не с Питом. Она здесь, с ним, в его доме, и совершенно, блядь, сходит с ума, а он должен что-то с этим сделать.
Китнисс — поскольку он уже проснулся, и больше нет причин пытаться вести себя тихо, — начинает выть. Из нее рвутся ужасные звуки, из-за которых Эбернети хочет пойти на кухню, чтобы принести ей воды, но она останавливает его. Со скоростью, которую он наблюдал в ее Играх и во время Революции, рука Китнисс взлетает, и тонкие пальцы крепко сжимаются вокруг его предплечья. Хеймитч останавливается. Лицо Эвердин медленно поднимается от подушки; щеки в пятнах и мокрые, глаза красные, опухшие и буквально говорят: — «Останься». Нет, они умоляют, — но Хеймитч накрывает ладонью ее пальцы и пытается придать себе ободряющий вид, хотя у него мало практики в этом, и он не уверен, выходит ли подходяще к случаю.