— Я принесу тебе воды, — медленно произносит он, поднимая брови в безмолвном вопросе: может ли он сделать это для нее. Китнисс с трудом сглатывает, один раз кивает, и Эбернети начинает уходить — ее пальцы удерживают его, пока он не оказывается слишком далеко, и тогда ее рука ложится на край дивана.
Когда он возвращается, она все еще плачет, но теперь это тот жуткий, беззвучный плач, когда слезы капают, но лицо не морщится. Ее глаза остекленели и устремлены куда-то вдаль.
Хеймитч снова садится рядом с ней, достаточно близко, чтобы их бедра соприкасались; одной рукой он обнимает Китнисс за узкие костлявые плечи, а другой держит стакан. Она поднимает руки, берет стакан и рассеянно отхлебывает. Он наблюдает, как подрагивает ее горло, когда она глотает. Слеза скатывается с подбородка и падает в стакан, но рябь исчезает, не успев сформироваться.
— Ты пыталась, солнышко… — Голос Хеймитча едва слышен, это хриплый шепот. Телевизор включен, на заднем плане радостно смеющихся детей, но все, что он все равно слышит сдавленный всхлип Китнисс, когда она медленно наклоняется к нему. Его рука крепче обнимает ее, пока ее макушка не утыкается ему под подбородок. — Ты сделала все, что могла…
— Я просто… — Эвердин тяжело и быстро выдыхает, так сильно сжимая стакан в руках, что Хеймитч боится, как бы он не треснул в ее хватке, — я просто не могу быть такой, какой он хочет меня видеть, а он… он такой хороший! Хеймитч, ты же знаешь, насколько он хороший…
— Я знаю.
— Он хороший, а я нет. Я не хорошая. Он заслуживает кого-то хорошего. И целого.
Эбернети хмуро косится на нее, но видит только волосы.
— Тогда кого заслуживаешь ты?
Китнисс издает какой-то звук, похожий на фырканье, который выражает ее полное пренебрежение к этому вопросу.
— Никого, — отвечает она прерывающимся от слез голосом.
Он несколько раз проводит ладонью по всей длине ее позвоночника медленными поглаживаниями.
— Ну, — начинает Хеймитч, отстраняясь достаточно далеко, чтобы заглянуть ей в лицо. Она смотрит в свой стакан, из ее носа ползет струйка соплей. Он берет ее за подбородок и приподнимает его, пока ее глаза неохотно не находят его взгляд. — У тебя есть я. Я вряд ли хорош, но у тебя все равно есть я.
К его удивлению, на ее лице появляется что-то вроде улыбки. Она вытирает нос рукавом рубашки и делает еще глоток из стакана, прежде чем наклониться и поставить его на пол.
Несколько минут они тупо смотрят в телевизор; на этот раз показывают какие-то новые ролики или, может быть, Хеймитч был так пьян, что забыл некоторые из них.
— Прости, — в конце концов говорит Китнисс.
— За что?
Она пожимает плечами.
— Врываюсь. Пью твою дрянь. Обливаю соплями твой диван.
Он криво ухмыляется.
— Как будто мне когда-либо было дело до всего этого. Кроме того, это же ты, — он сжимает ее плечо, — так что, я не возражаю.
Китнисс снова улыбается. Это улыбка совсем слабая и гаснет почти сразу, но Хеймитч ловит ее и сохраняет в памяти, потому что может пройти очень много времени, прежде чем он снова увидит от нее хотя бы намек на что-то похожее. Однако ее глаза не отрываются от его глаз, и Эбернети не может заставить себя отвести собственный взгляд, потому что, хотя она выглядит дерьмово и демонстрирует больше слабости — или силы? — чем он когда-либо видел в ней, но она все равно — Китнисс. И ему всегда было легко смотреть на нее.
➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼
Она проводит день в его доме и готовит довольно сносную утку с картофелем, которую они запивают бокалом вина. Они едят, пьют и смотрят по телевизору, как Панем восстанавливается, и больше почти ничего не говорят, но в тишине уютно и непринужденно. Несколько раз Китнисс снова начинает плакать, и он обнимает ее, пока она не приходит в себя. Ему больно видеть, как Сойка-пересмешница распадается на части в его руках, но сама Китнисс ведь никогда и не была готова стать символом восстания; она — просто сломленная маленькая девочка, от которой все требовали слишком многого, и теперь она с пугающей скоростью распадается на мелкие куски. На самом деле, чего они ожидали?