— Я выжила в двух Голодных играх, сражалась на войне и сто раз смотрела смерти в лицо, но не могу зайти в долбаную спальню! — Эвердин снова смеется, но на этот раз вымученно, болезненно, и вскоре она просто плачет, прижимая тыльную сторону ладоней к глазам и сгибаясь в талии и рискуя не удержать равновесие. Хеймитч берет ее за плечи и позволяет вместо этого прислониться к его груди.
Он ждет, пока пройдет самое худшее, прежде чем заговорить.
— Ты права. Но все в порядке. Тебе не обязательно быть сильной все время.
Китнисс трясет головой, уткнувшись ему в грудь, и бормочет что-то неразборчивое.
Эбернети слегка отстраняется.
— Что?
Китнисс поднимает голову и шмыгает носом.
— Я сказала, что обычно от меня ждут именно этого.
Он пытается улыбнуться, но его глаза остаются печальными, потому что, чтобы он ни сказал, ее короткая жизнь действительно, была не чем иным, как одной трагедией за другой.
— Тебе не нужно ничье разрешение, ладно? Ты в безопасности. Теперь. — Он берет один из пластиковых пакетов из свертка в своей руке и передает его ей. — Подумай, где и какие вещи нужно взять, кроме тех что в спальне?
Китнисс размазывает по лицу влагу, еще раз швыкрает носом и принимает пакет, встряхивает его.
— Да, есть еще кое-что из вещей Прим. И мое охотничье снаряжение. — Ее взгляд вновь мечется к двери спальни, а потом к Хеймитчу. — Спасибо, что помогаешь мне.
Она выглядит такой искренней, что ему физически больно смотреть на нее. Он просто кивает и, прежде чем войти в спальню, ждет, пока Китнисс спустится вниз.
Дом в целом устроен как и его собственный, но зеркально. И тут намного опрятнее. Кровать аккуратно застелена, воздух пахнет лимонным очистителем. Эбернети задерживается в изножье кровати и пытается представить Китнисс, спящую на ней с Питом, который обнимал бы ее со спины. Китнисс в чем-то шелковистом…
«Нет, — поправляет себя он, — она бы никогда такого не надела. Возможно, выбрала бы шорты и майку без рукавов, чтобы было удобно в ней спать».
Вероятно, Китнисс спит с распущенными волосами, наполовину откинув одеяло, обнажая участки кожи, которых он никогда раньше не видел. Поясница, живот, задняя поверхность ног…
Хеймитч резко отворачивается и двигается к комоду. Нетрудно найти ее одежду, и этих вещей, на самом деле, не много. Его большой пакет заполняется едва ли наполовину, когда остается только одежда Пита, так что, не затягивая, Эбернети закрывает за собой дверь спальни и спускается по лестнице.
Ему хочется выпить. Что-то внутри его груди пульсирует и причиняет боль, и Хеймитч не хочет анализировать что это такое, и что это значит.
Он испытывает облегчение, увидев Китнисс уже готовую к выходу. Она выглядит более собранной, в одной руке держит свой лук, а в другой пакет с вещами Прим. Она ничего не говорит, когда они выходят из разрушенного семейного гнездышка.
На полпути к ее дому Хеймитч останавливается, и Китнисс, нахмурившись, оглядывается.
— Что? — Она поднимает брови.
Он поджимает губы.
— Я… — Эбернети смотрит через плечо в сторону своего жилища, — мне, пожалуй, нужно выпить.
— О. — Она хмуро глядит под ноги, а затем снова на Хеймитча. — Ну… ты можешь взять, что тебе нужно и прийти ко мне. Если хочешь.
— Хорошо. — Он передает ей пакет с одеждой и уходит быстрее, чем это необходимо, наслаждаясь уютной темнотой своего дома, как только добирается до него.
Эбернети быстро ныряет к себе на кухню, хватает первую попавшуюся открытую бутылку и делает столько глотков, сколько может, прежде чем ему нужно будет отдышаться — а это немало, поскольку у него за плечами многие годы практики.
Он не хочет думать о том, как выглядит Китнисс, когда она спит. И Хеймитч не хочет думать о страданиях Китнисс, потому что это напоминает ему о его собственных потерях, а он не хочет вспоминать ничего из прошлого. Никогда. До конца своей жизни.
Помнить — означает чувствовать, а чувствовать — это то, чего он изо всех сил старался избегать последние… Сколько?.. Все дни, месяцы и годы, начиная со своей собственной Жатвы…
Китнисс тревожит его. Не специально. Просто в силу того, что она такая, какая есть, а он чувствует слишком много всего сразу, когда дело касается ее. У них с ней всегда была особенная связь. Которая, как сорняк, который вовремя не заметили и не выпололи, пустила в нем корни.
Поэтому Хеймитч осушает одну бутылку и протягивает руку за второй — за второй ли? — и вдруг понимает, что на улице темно, и прошло несколько часов с тех пор, как он оставил Китнисс под предлогом, что собирается вернуться к ней. Но он слишком пьян, чтобы переживать из-за этого, поэтому он просто лежит на спине на кухонном полу.