А потом она бьет его кулаком. Сильно, прямо в грудину.
Он морщится, отступая назад и собираясь спросить ее: — «Какого хрена это было», — когда она так же внезапно обнимает его. Эбернети моргает, гадая, выпил ли что-то особенно крепкое накануне вечером и снится ли ему сон? Он стоит и ждет, пока по комнате начнут кружить летающие слоны, потому что не знает, что, черт возьми, происходит.
— Ты — сукин сын! — говорит ему Китнисс, и ее лицо утыкается в его шею.
Хеймитч хмурится.
— Я в замешательстве.
Она делает глубокий вдох и частично отстраняется, хотя ее руки остаются на его плечах.
— Я думала, что ты умер.
Он моргает.
— Потому что я пропустил утреннюю пробежку и собрание книжного клуба? — Эбернети неопределенно указывает на себя, обнаженного по пояс и взъерошенного после очередной попойки перед сном. — Это то, что я делаю каждый день.
— Ты должен был дать о себе знать! Ты сказал, что сходишь за бутылкой и пропал на несколько дней! — Ее руки наконец опускаются. Облегчение, которое затопило ее раньше, сменяется чем-то злым. — Я дважды приходила и стучалась, но ты не ответил, и, в конце концов, я подумала, что у тебя наконец отказала печень.
Хеймитч хмурится еще сильнее. Он потирает затылок и громко вздыхает, прижимая руку к пульсирующему виску.
— Похоже, что я… — он пожимает плечами, — забыл.
Глаза Китнисс сужаются. Она качает головой, и от взгляда, которым она одаривает его, у него по коже начинают бегать мурашки.
— Ну, это здорово, Хеймитч. Просто фантастика. — Эвердин поворачивается к нему спиной. — Я говорю тебе, что ты единственный человек, который у меня остался, а ты… — Она снова качает головой, но уже направляется к двери. Хеймитч следует за ней. — Ты забываешь об этом! — ядовито заканчивает Китнисс, вырываясь на улицу.
Эбернети смотрит на открытую дверь, на яркий солнечный свет, который льется в его темный и грязный дом, и думает о вопящей от боли Мэйсили.Это зудит у него где-то слишком глубоко, чтобы он мог почесаться.
Его пальцы подергиваются.
Он хочет выпить.
Ему нужно выпить.
Ему должно быть наплевать, злится ли на него Китнисс.
Это не должно его беспокоить.
Потому что для него никто не имеет значения — все, на кого ему когда-либо было не наплевать, мертвы, а все остальные просто существуют, чтобы досаждать ему до чертиков, пока он, наконец, не сдохнет.
Хеймитч начинает поворачиваться к кухне, где его ждет спасение в бутылке, но останавливается. Сердце бешено колотится у него в ушах.
Он не мог спасти Мэйсили.
Китнисс, однако, все еще жива. Она прямо здесь.
И он тоже жив.
И ему не все равно. Что, в действительности, чертовски раздражает, но это правда.
— Китнисс! — Он не часто произносит ее имя, и это звучит странно, срываясь с его губ.
Она выглядит такой же удивленной, как и сам Хеймитч, когда оборачивается и видит, что он босиком выходит из дома на нескошенную лужайку. Он шагает прямо к ней, указывая пальцем на ее грудь. Он сумасшедший. Не обязательно из-за нее, но именно она заставляет его чувствовать и вспоминать то, что не дает ему спать по ночам, и хуже всего то, что это не всегда плохие вещи. Своей способностью восстать из пепла, как чертов феникс, и своей еще не до конца мертвой улыбкой, она делает его счастливее, чем Эбернети был за всю жизнь. И он хочет, чтобы она осталась.
Оказавшись почти вплотную к ней, он останавливается. Хеймитч хочет накричать на нее, сказать, чтобы она отвалила, но у него не получается выдавить из себя ни звука.
Он не может злиться на нее вблизи, особенно когда она смотрит на него так, словно он, действительно, что-то значит. Для нее.
Вместо гневных, горьких слов он произносит:
— Мне жаль, — Хеймитч делает глубокий вдох, проводит рукой по лицу и бормочет в ладонь: — но я же говорил тебе, что я — конченный человек.
Китнисс смотрит на него. Сегодня нет ветра, и становится по-настоящему жарко — или, может быть, это из-за того факта, что все вокруг будто усиливается всякий раз, когда он не выпивает, чтобы снять напряжение. И Эбернети уже ничего не хочет так сильно, как укрыться во влажной темноте своего дома, подальше от солнца и Огненной девушки.
— Ты собираешься покончить с собой, — говорит она, казалось бы, ни с того ни с сего. Ее взгляд полон тревоги.
Он не понимает, откуда это взялось, и не знает, что ответить, поэтому усмехается, защищаясь, и скрещивает руки на груди.
— Я пытаюсь это сделать уже двадцать пять лет, солнышко.
Это должно было прозвучать саркастично, как шутка, но даже он сам улавливает искренность или что-то в этом роде, и внезапно ему становится дурно.
Китнисс снова злится. Хеймитч, наверное, может пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз они разговаривали, и она не сердилась на него.