Вся эта идея — идиотская и раздражающая; зачем он здесь? Это стихия Китнисс, это ее место, и, в отличие от него, она может отличить этот лес от своей Арены. Но вслух он ничего не говорит, потому что, черт возьми, Китнисс по-настоящему хочет, чтобы он был здесь с ней, а он недавно потерял свою решимость, когда дело касается ее. Что само по себе приводит его в бешенство.
— Эффи была бы впечатлена, — говорит Эбернети непринужденно, осторожно переступая через валяющуюся сухую ветку, чтобы она не хрустнула, — самое раннее, когда ей удавалось поднять меня с постели, был час дня.
Китнисс улыбается через плечо, прежде чем выражение ее лица становится задумчивым.
— Вы с Эффи когда-нибудь…? Эм?..
Хеймитч хмурится.
— Когда-нибудь «что»? — Однако он понимает, что она имеет в виду, еще до того, как вопрос полностью слетает с его губ, и издает горлом громкий звук отвращения. Палец Китнисс тут же оказывается возле его губ, требуя, чтобы он не шумел, но Хеймитч все равно выражает свое отвращение. — Конечно, нет! Господи, да большую часть времени она выглядела, как чертов клоун-убийца, и была примерно так же привлекательна, как гусиное дерьмо, а, поверь мне, у меня большой опыт в обращении с гусиным дерьмом.
— Тсс, Хеймитч! — шикает Китнисс. Но смеется. И, блин, это довольно мило.
— Знаешь, у меня есть кое-какие стандарты. Типаж, если хочешь. И Эффи определенно не подходит.
— А кто подходит?
«Черт!» — Эбернети мысленно бьет себя за то, что брякнул, и открывает рот, чтобы ответить, когда Китнисс останавливается, подняв руку, чтобы приказать ему не двигаться.
Он осторожно заглядывает ей через плечо, но не понимает, что заставило ее тело замереть, как у хищника, готового к прыжку.
— Смотри, — шепчет Эвердин, указывая пальцем куда-то между деревьев. Хеймитч как можно тише подходит к ней. — Хорошо. На, держи лук вот так. Положи эту руку сюда. Хорошо. Хорошо. Вот стрела, но не выпускай ее пока, ладно? Почему ты так на меня смотришь? Прекрати. Приглядись. Теперь видишь оленя?
Хеймитч снова переводит взгляд на лес. Он видит деревья и пустые прогалины, но оленя — нет. Раздраженный, он качает головой, а затем замечает, что Китнисс улыбается — не снисходительно, просто улыбается. Просто счастлива быть с ним посреди леса.
Она указывает немного влево.
— Вон там, — шепчет она, и только тогда Эбернети понимает, как близко она к нему, ее теплое дыхание на его щеке. — Голова, пестрое ухо. Присмотрись?
Теперь Хеймитч действительно видит это, но он гораздо больше сосредоточен на закрученных изгибах уха самой Китнисс, линии ее подбородка и выбившихся из косы прядях темных волос. Он издает горлом утвердительный звук.
— Приготовь стрелу. Сфокусируйся. Ты фокусируешься?
— Да, — говорит он, затаив дыхание, что не является ложью, поскольку Китнисс не уточнила, на чем ему следует сфокусироваться.
— Хорошо. Теперь дыши ровнее. — Ее горячая ладонь находит его грудь, прижимаясь выше сердца. Если и до этого Эбернети не мог выровнять дыхание, то уж точно не сейчас; он опускает глаза, чтобы посмотреть, как она прижимает пальцы к его груди. Китнисс наклоняет к нему голову, но не замечает неловкости и не сводит глаз с оленя.
— Так, приготовься, — говорит она, и Хеймитч вдыхает полной грудью. Это кажется ему первым настоящим вдохом за двадцать пять лет. — Отпусти стрелу, когда будешь готов.
Он еще раз наполняет легкие, а потом отпускает тетиву. Его нисколько не удивляет, что глупая стрела со всей дури врезается в дерево едва ли не в метре от оленя, или что сам олень убегает, испугавшись шума. Проклятие срывается с его губ, и Китнисс снова хихикает; забирает у него свой лук и поворачивается к нему лицом, чтобы что-то сказать — они все еще достаточно близко, чтобы чувствовать дыхание другого на своем лице. И она колеблется, моргает, немного удивленная внезапной близостью, но не отстраняется.
Хеймитч разглядывает мелкие родинки на ее лице и замечает крохотный шрам ниже скулы — эту царапину она получила еще в Тринадцатом. Китнисс красивая — естественным образом, нисколько не изысканная, не утонченная, но красивая. И почему он вообще думает о ней в таком ключе?
Зачем ему делать это с собой?
Губы Хеймитча кривятся. Кажется, что он никогда не исчерпает лимит самоистящания за те ужасные вещи, которые совершил.
— Для первого раза все равно неплохо, — говорит Китнисс, делая небрежный шаг назад.
Расстояние увеличивается, момент проходит, и она бредет дальше, а Хеймитч следует за ней.
Она позволяет ему попробовать еще несколько раз — он почти попадает в белку, но это «почти» остается его самым большим успехом в этот день. На выходе из леса Китнисс подстреливает двух птиц, и именно тогда Эбернети вспоминает, что боялся заходить в чащу. Он оглядывается через плечо, глядит, но не видит ничего, кроме обыкновенных деревьев, которых просто больше чем ему привычно. Это вовсе не Арена и не так страшно, когда он думал об этом еще утром.