Я не могу не думать о татуировке Люцифера. Только одна, на его бедре. Череп с дымом, выходящим из одного глаза, и буквой U в другом.
Люцифер попросил меня тоже сделать такую. Он сказал, что после Игниса я смогу это сделать.
Как будто я не могла раньше. Как будто эти правила действительно что-то значат.
Мейхем опускает руку и встречает мой взгляд.
— Я не знал. Элла не знала.
Я смотрю на него, не говоря ни слова. Я снова слышу грохот кастрюль на кухне и думаю, не собирается ли Элла разнести весь шкаф, чтобы сделать вид, что не слышит.
У нее тоже есть шрам.
Я видела его.
И у моего брата, хотя его рука сейчас сжата в кулак, видно только мое имя.
Он даже не женился на ней. Но Люцифер женился.
Он женился на мне.
Убедился, что я его, во всех гребаных смыслах. Я заставляю себя не думать о ребенке. О том, что мой мир станет еще более хуевым, когда он появится.
— Она ничего не помнит о той ночи, Сид, — его голос хриплый.
Мне на это наплевать, но, спасая меня от того, чтобы я вообще что-нибудь сказала, Элла роняет еще одну гребаную сковородку. Клянусь Богом, если она не...
— Красотка, — мягко говорит Мейхем, но его слова не добрые. В них звучит приказ. Я хорошо его узнаю. Люцифер использовал этот тон со мной много-много раз.
— Да, детка? — отвечает Элла.
Да. Я никогда не отвечала так ни на одну из его команд, если только мы оба не были обнажены. Я закатываю глаза, сползаю на диван и раскидываю ноги, так что оказываюсь на боку, засунув руки под подушку.
— Ты не могла бы быть немного тише, мать твою? — спрашивает Мейхем тем же фальшиво-сладким тоном.
Мгновение тишины, и я не могу видеть Эллу под этим углом, но мои глаза устремлены на брата. Я вижу, как ухмылка тянется на его губах, и когда Элла рычит в ответ: — Хочешь испечь свое собственное гребаное печенье? — я почти смеюсь.
Это именно то, что я бы тоже сказала.
Только я никогда не пыталась испечь печенье для Люцифера. Зато я пыталась готовить. И потерпела неудачу. Много, много раз.
А ему, похоже, было все равно. Я чувствую, как что-то неприятное ворочается в моей груди. Что-то похожее на скорбь.
Мейхем прикусывает губу, его глаза сверкают.
— Будешь так со мной разговаривать, и я тебя трахну...
Я громко кашляю, и глаза моего брата бросаются на меня, затем обратно на свою девушку.
— Продолжай, красотка, — говорит он, махнув рукой, прежде чем его внимание вернулось ко мне. — Я собираюсь разобраться с отцом, — это звучит как обещание, когда он говорит это мне.
Я смотрю на него секунду, не моргая. Пытаюсь представить, о чем он думает. Что он чувствует ко мне. Защиту? Чувство вины? Я сразу же сажусь. Гнев заставляет меня сжать челюсть, когда я смотрю на него, мои глаза сузились, обе руки сжались в кулаки.
— Разберёшься с ним? — повторяю я эхом, мои слова тихие.
Он хватается за край кожаного кресла, в котором сидит, вены на его предплечьях выделяются на фоне золотистой кожи.
— Ты думаешь, я позволю ему сделать это с тобой и это сойдет ему с рук? — спрашивает он меня тем же смертоносным голосом, который он использовал в отношении Эллы.
Я чувствую, как давление нарастает за моими глазами, и мне так надоело плакать.
— Ты позволял ему спускать это с рук долгое, долгое время, — мои слова дрожат, но я все равно не могу прекратить говорить. — Со времен Sacrificium.
— Я не знал того, что он знал тогда, Ангел. Но я верю тебе. Насчет Ноктема.
Я смотрю на кофейный столик между нами. Думаю о том, чтобы перевернуть его.
— Это хорошо, — говорю я ему, не глядя на него. Он должен был убить его раньше, но теперь, потому что он верит мне, он хочет что-то с этим сделать? Как будто того, что Мэддокс сделал со мной, было недостаточно? Того, что Лазар сделал с Джей?
— Не веди себя со мной как сука, ладно, я просто пытаюсь...
Я мысленно считаю до трех.
Раз.
Два.
Три.
Но я ни хрена не успокаиваюсь.
Я встаю, переворачиваю гребаный стол.
Я перепрыгиваю через него, прежде чем успеваю остановить себя, бросаюсь к брату, пихаю его через край стула, который откидывается позади нас.
Его голова ударяется о твердое дерево, мои руки обхватывают его горло, а его впиваются в мои плечи.
— Ты не хочешь начинать дерьмо, которое не сможешь закончить, Ангел, — рычит он, затем переворачивает меня на спину.
Я больше не слышу грохота чертовых сковородок, но Элла не приходит. Хорошо, а то я бы и ее разорвала на части. Да пошли они оба. На хуй его за то, что не поверил, что наш отец — кусок дерьма, как только узнал, что он со мной сделал. К черту Эллу за то, что она трахалась с моим мужем.