Выглядел плохо.
Но под полной луной в этом ночном небе, на частной улице, мне было все равно.
Я был свободен.
Свободен.
Он опустил руки, словно я была больна. Он отступил назад, дернул головой в сторону черного Линкольна, притормозившего у обочины.
— Поехали.
Это одно слово.
Я пошел.
Потом меня приняли.
В темноте пещеры я закрыл глаза, заставляя себя не думать об этом. Об инициации. Это было не совсем правильно. Просто... боль.
Во рту пересохло, а кости болят.
Мое лицо горит, когда я думаю об их унижении.
Их насмешки.
Как это было больно.
Я зажимаю уши руками, раскачиваюсь взад-вперед, тихонько напевая, чтобы заглушить воспоминания. Привычка, которую я перенял в этой... клетке. Я так и сплю, в своем собственном большом пустом доме. Сидя, прислонившись к стене. Покачиваясь.
На какое-то время здесь, в пещере, это помогает мне успокоиться.
Мой разум становится пустым. Я прислоняюсь головой к скалистой стене, опускаю руки на колени и держу глаза закрытыми, надеясь проспать следующие три ночи.
Я привык к этому в доме Форгов.
Но как только я чувствую, что начинаю дремать, погружаясь в блаженство небытия, я чувствую, что рядом со мной кто-то есть.
Сначала я думаю, что это мой разум.
В клетке такое случалось постоянно. Я подружился с десятками людей. Любовниками. Родителями, которые заботились. Сид даже приходила ко мне.
Все это было у меня в голове.
Поэтому сначала я даже не открываю глаза. Но потом я слышу звон, чувствую запах, похожий на дым.
Мои глаза распахиваются, дыхание сбивается, и я вздрагиваю, пораженный тем, что кто-то стоит на коленях рядом со мной, маленький фонарик прислонен к стене напротив меня в тесном пространстве, освещая Люцифера сзади, капюшон на голове отбрасывает тень на его черты, бандана вокруг его горла.
У него демонические глаза.
Как и у его отца.
Огонек его сигареты светится оранжевым в темноте, и я напрягаюсь от его близости, когда он выдыхает через нос, мои руки дрожат на голенях, и я сворачиваюсь в клубок.
— Привет, Джей, — говорит он своим хриплым голосом, растрепанным, несмотря на то, что он моложе меня. Это из-за сигарет. Интересно, когда он начал курить?
— Привет.
Мое лицо теплеет, когда я запинаюсь, но годы, проведенные в изоляции, сделали слова трудными, даже с моими языковыми курсами. Иногда я клянусь, что говорю по-немецки лучше, чем по-английски, хотя английский — мой родной язык. В немецком меня не унижали, и когда голоса в моей голове начинали говорить, они никогда не обращались ко мне на английском.
Я выучил немецкий благодаря ей, и я заставляю себя не думать об этом.
О том бреде, который она мне шептала.
— Sicher. Безопасность.
Люцифер снова вдыхает, садится спиной к стене. В этой тесной щели пещеры между нашими ногами не так уж много места.
— У тебя все хорошо? — спрашивает он меня, его голос полон странной жизнерадостности. Когда он поворачивает голову, чтобы снова выдохнуть, я вижу его глаза в отблеске фонарика, он все еще прислонен к скалистой стене.
Его зрачки огромны.
Слишком большие, чтобы быть... нормальными.
Моя кожа покрывается мурашками при виде этого.
— Д-да, — я сглатываю, пытаясь придумать, что еще сказать. Спросить. — А ты? — наконец прохрипел я.
Он поворачивается ко мне лицом, снимает капюшон с головы, проводит рукой по черным волосам. Он держит сигарету между большим и указательным пальцами и смотрит на мою дрожащую руку.
Улыбка искривляет его бледное лицо.
Мой желудок подпрыгивает.
— У тебя дрожит рука, — замечает он.
Я думаю о веревке, впивающейся в мою плоть. О нем, рыщущем по моей клетке. Как я умолял его. Умолял.
На ящике всегда был замок. Но он мог бы помочь. Если я смог сделать это с помощью этой гребаной невидимки, то и он смог бы.
Я закрываю глаза, сглатываю страх и крепче сжимаю руку, кладу ее на колени, между ног и животом, пряча ее от его взгляда.
— Д-да, — тихо говорю я, — я иногда так делаю.
Он ничего не говорит долгое время, и я чувствую, как давление нарастает за моими глазами, мои ноздри раздуваются, когда я пытаюсь дышать нормально. Стараюсь не плакать перед ним. Я старше его, но он лидер.