— Вставай, блядь. Прими гребаный душ, оденься и встретимся внизу, — он долго смотрит на меня, потом отпихивает меня, отпускает свою хватку на моем горле и встает с кровати, полностью игнорируя Офелию. Вместо этого он отворачивается, его огромная татуировка — Unsaints — на спине обращена ко мне, дым через один глаз, U через другой.
Я медленно сажусь, моя рука ложится на горло, я массирую его, сжимая челюсть, кровь стучит в висках.
Как раз в этот момент он проходит через дверной проем, едва не задев его, и смотрит на меня через плечо.
— Если бы ты вытащил свою чертову голову из своей гребаной задницы, ты бы знал, что тебе предстоит долгая дорога.
Я сужаю глаза, тяжело сглатывая. Я не гожусь для вождения. Я не собираюсь садиться за руль, если только не к своей малышке, а я, блядь, уверен, что она не хочет, чтобы я был рядом. Если бы это зависело от меня, я бы все равно поехал, но у 6 другие планы. Они не хотят начинать войну, поэтому, видимо, я не могу пойти сжечь его дом и вытащить Сид за волосы.
Голос Мав прорывается сквозь эти мысли.
— Звонила Джули. Кто-то околачивается на ее участке.
Я замираю, уронив руку, когда мое горло сжимается. Я не был у Джули очень, очень давно. С тех пор, как мы с Сид поженились. Я хотел дать ей свободу, позволить ей привыкнуть к мысли, что я финансово поддерживаю ребенка, который, блядь, не мой, от девушки, которую я трахал и которая ничего для меня не значила.
Сид так и не смогла примириться с этой идеей. Тем не менее, она никогда не просила меня прекратить платить.
— Она подарила Финну котенка? — говорит Маверик, изогнув бровь, его татуированное лицо выглядит особенно зловеще.
Он проводит рукой по лицу, словно устал, опускает ее на бок, и я замечаю на его руке гребаное имя моей жены.
Клянусь Богом, однажды я могу просто отрезать ее.
Я киваю, смутно вспоминая, как Джули писала мне какое-то дерьмо по этому поводу. Белый котенок. Там была фотография.
Мне было похуй.
— И что? — спрашиваю я, ожидая, когда он перейдет к делу. Я не могу позаботиться даже о своей жене, ни за что на свете я не возьму в дом котенка.
— Он мертв, — говорит Мав, его тон лишен эмоций. — Голову нашли на пороге ее дома.
Офелия задыхается, ее руки летят к лицу, когда Мав поворачивается на пятках и идет по коридору, и я слышу его тяжелые шаги на лестнице.
Моя кровь холодеет, глаза крепко зажмуриваются, когда я думаю об этом.
Это может быть чертово совпадение. Вообще ничего.
Кроме того, что Джули живет в Кислотном городе, который находится в самом центре гребаной Вирджинии. Она держится особняком с тех пор, как рассталась с Финли. Я мало что о ней знаю, но знаю, что она хорошая мать.
У нее не было бы врагов, которые могли бы сделать что-то подобное.
Но я? Несвятые? 6? Мы бы, блядь, могли.
Глава 9
Я не могу дышать.
Все, что я могу видеть, это письмо в моей голове.
Мы оба знаем, что на данный момент я — лучшее место для нее и ребенка.
О, ты думал, что психический срыв Люцифера был секретом?
У меня везде есть глаза.
Я могу обещать, что если это случится снова, я не буду ждать Ноктем.
Pedicabo vos et irrumabo.
Я только и слышу, как Маверик говорит мне, что она ушла.
Она ушла.
Она. Блядь. Ушла.
Рот Эллы на моей шее, а я лежу на кровати в комнате наверху в доме, который я никогда раньше не видел, смотрю в потолок, но ничего не воспринимаю.
Ничего.
Элла откидывается назад, садится на пятки, на меня, и расстегивает пуговицы своей белой рубашки уверенными, быстрыми пальцами.
Маверик стоит на коленях рядом с маленькой кроватью, одна его рука тянется к моему горлу, пальцы крепко сжимают мою шею. Он наклоняется ко мне, когда слезы застилают мне глаза, и его рот оказывается над моим.
— Она должна была уйти, — шепчет он, его дыхание прижимается к моим губам. — Она должна была уйти, но она вернется, Люци. Она так сильно тебя любит, — его рот накрывает мой, и я раздвигаю губы, пробуя марихуану на его языке.
Я стону ему в рот, мои руки на его плечах, я хочу оттолкнуть его. Ненавидеть его за то, что он предал меня. За то, что позволил ему забрать ее, но я не хочу дышать. Чувствовать. Я просто хочу почувствовать его вкус.
Элла стоит надо мной на руках и коленях, ее пальцы идут к пуговице моих брюк, и мой инстинкт — сломать ее гребаную руку.