— Тебе это нравится? — спрашивает он, выгнув бровь, пока я держу его взгляд. Поток машин все еще не движется, и теплый воздух застоялся в треснувших окнах.
Я потная и мерзкая, чувствую, что могу сгореть в своей черной футболке, черных джинсах и боевых ботинках. Но то, как Джеремайя смотрит на меня сейчас, как будто хочет съесть меня живьем, я чувствую себя кем угодно, только не мерзкой.
— Я думаю, я...
Он прикусывает язык, его рот открыт, что-то в его выражении заставляет меня замешкаться.
— Ты думаешь, детка? — он продолжает скользить моей рукой вверх и вниз по его эрекции, и мне вдруг становится противно, что мы в этой машине. Я ненавижу, что мы пристегнуты ремнями безопасности, и мы застряли в пробке и... — Или ты знаешь?
Моя грудь вздымается, и ему больше не нужно направлять мою руку. Она движется сама по себе, вверх и вниз по нему, и я хочу расстегнуть его ремень, расстегнуть его брюки, и я хочу наклониться через консоль и прильнуть к нему ртом. Этот мужчина, который любит меня и заботится обо мне самыми нечестивыми способами.
Но потом я вижу его.
Голубые глаза демона. Его бледное лицо, острая челюсть. Вьющиеся черные волосы. Я вижу его руки на моем горле, чувствую его дыхание на моем рту.
«Ненавидь меня, люби меня, трахай меня, беги от меня. Мне все равно. Ты застряла со мной»
Мой муж.
Я отдергиваю руку от Джеремайи, смотрю на шрам на ладони, X. Коагула.
Я чувствую, как глаза Джеремайи впиваются в мою голову, пока я пытаюсь думать. Чтобы перевести дыхание.
Напомнить себе, что я оставила его. Это не имеет значения. Я должна была уйти. Я не могла остаться. Мы никогда не сможем работать, если он не сделает того, чего никогда не сделает. Оставить их.
Страх ползет по моему позвоночнику, волоски на затылке поднимаются.
Нет.
Он мой муж по закону, мы связаны этим шрамом, но я не могу вернуться к нему. Не сейчас. Никогда.
Я думала, что это временно, но я знаю, что он не может оставить их. Он не может оторваться от 6. И они бы убили меня. Они бы убили меня, или заставили его сделать это.
Это... за пределами меня.
Это за пределами этого мира.
Я не могу. Я не должна чувствовать себя виноватой, потому что я... не могу.
Особенно если я оставлю этого ребенка.
Машина едет вперед, двигатель взревел, и я опустила руку на колени, глядя на Джеремайю. Его челюсть сжата, когда мы проезжаем мимо аварии, мускулы тикают и переходят на шею.
Он переключает передачу, следуя за Хондой.
Я смотрю на обломки. Трупов не видно, но на перекрытой полосе лежат осколки стекла и искореженный алюминий от машин.
Я ловлю взгляд одного из полицейских, и он наблюдает за нами. Клянусь, он кивком головы указывает на Джеремайю, а затем разворачивается, пропуская его вперед.
Они знают друг друга? Кого он не знает?
Я затаила дыхание, ожидая гнева Джеремайи. Чтобы он выплеснулся на меня, как при чистке. Вот как он справляется с этим, со мной. Он держит его в себе, пока не может, а когда отпускает, то не сдерживает ни капли.
Я думаю о том, как он стрелял из пистолета в мою голову.
Когда он промахнулся.
Интересно, сожалеет ли он об этом даже сейчас?
Он переключается на левую полосу, перед этим бросив быстрый взгляд в зеркало бокового вида. Затем он произносит ругательство под дых, на другом языке, которого я не знаю.
Я знаю, что он знает немецкий. Латынь. Я слышала, что из его офиса доносится испанский язык.
Я решаю задать невинный вопрос, чтобы отвлечься от того, что у него все еще стоит, о чем свидетельствует огромная выпуклость в его штанах.
— На скольких языках ты говоришь?
Он смотрит на меня, переключая передачу, не отрывая взгляда от моих глаз.
— Многих, — говорит он, его глаза сузились. — Но, очевидно, Сид, мать его, Рейн, не один из них, — он держит мой взгляд, несмотря на то, что мы едем со скоростью более ста миль в час по гребаному шоссе.
— Джеремайя, мне жаль, я...
— Тебе что? — рычит он, все еще удерживая мой взгляд.
Мой желудок вздрагивает. Я смотрю в лобовое стекло. Другой машины нет уже давно, но даже несмотря на это, он может выехать на обочину, свернуть на другую полосу.
Но он этого не делает.
Его рука уверенно держит рычаг переключения передач.
Я смотрю на ту, что на руле.
Она не такая твердая.
Я знаю, что он видит, что я смотрю, но он не двигает ее.