— Что, гордый? — спросил он. — Ну ежели гордый — так и ходи…
Пришлось принимать неудобную позу и тянуться руками к смотровому окну. Тюремщик ещё и схватил за браслеты, больно потянув их на себя. Сталь впилась в кожу. В таком положении меня удерживали секунд тридцать. Наконец, наручники были сняты. Окошко закрылось — надзиратели ушли.
Всё это время страшный человек так и продолжал стоять, буравя меня взглядом. Высокий, с тёмными волосами, но при этом — истощённый. Его лицо не выражало никаких эмоций. Взгляд был сосредоточенным и колючим. Узник носил ту же форму, что и я.
— Вечер в избу, — произнёс я.
Новый сокамерник молчал. Вся моя подсознательная симпатия улетучилась. Передо мной стоял зверь, настоящий зверь. То, что он оказался в столь строгой тюрьме, явно выдавало былые заслуги…
«Ну ты и татарин, — ругал меня Гриня. — Это ж чёрт. С таким и здороваться нельзя».
Поскольку я не был рецидивистом, а собирался продержаться некоторое время в этом остроге, я не согласился с Гриней. С этим страшным человеком нужно было установить контакт. Но как? Он смотрел на меня пристально и не мигая.
— Здорово, мужик, — сказал я. — Как звать тебя?
Опять молчание. Я почувствовал себя неуютно. Больше всего меня удивило, почему он стоит. Тут ведь две койки и два табурета! Вполне можно присесть. Но нет, незнакомец продолжал стоять, буравя меня взглядом. Вдруг раздался лязг. Открылось окошко, в которое я совал руки.
— Гриня, — позвал Зема. — Принимай. Давай, руки сюда вытаскивай.
— Ещё чего, — возмутился я. — Мы пока шли, ты меня избить собирался, — подумав, я добавил: — пёс.
— Сам ты паскуда! — отозвался надзиратель. — Жрать будешь? Если да — тяни руки.
Я призадумался. С одной стороны, голод буквально валил меня с ног. Силы, которые пришли после стакана кваса, уже были растрачены. С другой — риск попасть в какую-то ещё передрягу был велик. Тем более, что этот охранник не стеснялся говорить при мне всё, что думал.
— Давай, Гриня! — рявкнул Зема. — Мы тут что, весь день будем торчать.
Плюнув, я вытянул руки в окошко. И ощутил тяжесть: тарелка. Затащив её внутрь, я поставил на табурет. Протянул руки снова. Ещё одна тарелка. Опять протянул. Тут уже раздался недовольны голос Земы:
— Ты не наглей, дрянь! — произнёс он. — И так двойное довольствие получил. Ещё Батя велел тебе передать порошок. Ты просил раны присыпать. Давай, тяни руку.
Я повторил движение и почувствовал, как в руку мне вложили бумажный свёрток. Руку нужно было тянуть далеко, аж до плечевого сустава. И после последней передачи коварство охранника проявилось во всей красе. В область двуглавой мышцы плеча прилетел сильный удар. По всей вероятности, дубинкой.
— Я не мужик, — произнёс незнакомец. — Я — чёрт.
Вид еды тут же подавил мой страх и любопытство. В обеих тарелках было картофельное пюре, котлета и кусок хлеба. Но при этом — ни вилки, ни ложки. Чем же есть? Хлеб был довольно плотным, и я принялся набирать им пюре. Эх, руки бы помыть… Только начав есть, я ощутил, насколько голодным был. Первая порция исчезла в один миг. Я съел хлеб и спросил своего товарища по несчастью:
— Есть хочешь?
— Угу, — кивнул он.
— Ну так бери, — предложил я.
— Ты что, не слышал? — сказал незнакомец. — Я чёрт. По-вашему если. По-татски.
— Бери, пока добрый, — предложил я. — И сытый.
Незнакомец пожал плечами, взял с табуретки тарелку и мгновенно расправился с её содержимым. Причём он ел, как собака, разве что миску подносил ко рту. Закончив трапезу, сокамерник вылизал металлическую тарелку.
— Меня не кормили два дня, — сообщил он.
— Сочувствую, — ответил ему я.
— Думаешь, раз дал мне еды, то будешь чувствовать себя в безопасности?
Собеседник говорил очень странно. Он тараторил, проглатывал слова. Только учёба на медицинском факультете позволила мне понять, что он имеет в виду. Обычно в такой манере говорили очень занятые и очень уважаемые преподаватели.
— Ты мне тут не угрожай, — сказал я, имитируя Гриню. — И не такие угрожали. Царствие им небесное.
— Я не угрожаю, — продолжил сокамерник. — Предупреждаю. Это другое.
— Ну так не предупреждай, значит. За что сидишь?
Этот вопрос, как мне кажется, был весьма безобидным. Ну а что ещё спросить у сидельца? Но лицо мужчины перекосило от злобы. Глаза его превратились в узкие щёлочки, а рот стал тонкой линией. Как нарисованный.