— Кипяточка могу только в ладони плеснуть, — предупредил он. — И ничего мне за это не будет.
Когда полицейские отошли и сели на скамейку, ко мне приблизился солдат. Он вложил в мои ладони свою металлическую кружку и сказал:
— Пей, Гриня. А то точно чахотку подцепишь.
— Спасибо, — ответил я и с жадностью схватил кружку.
Чай пах чабрецом и прогревал до костей. Покалывание в кончиках пальцев усилилось. По всей вероятности, обморожение было существенным. Я вспомнил, что в последнюю свою инкарнацию умел лечить руками. Сосредоточился. На краю периферического зрения по-прежнему было две шкалы: синяя и красная. Подумал, что стоило бы проверить свои магические способности.
Если я так и оставался колдуном, то вырваться на свободу было нетрудно. По мере того, как я согрелся окончательно, мысли прояснились. Итак, Тимофей забросил меня в другое пространство (а может и время) с лишь одному ему известной целью. Мне он не объяснил ничего. Только спросил согласие. И почему я сказал ему «да»? Нужно было остаться в том самом Укрытии, возле Валуна… Там, по крайней мере, я не был злостным рецидивистом.
— Долго нам ещё ехать? — спросил солдата.
— Ты от него отойди! — рявкнул лысый коп. — Он тебя под монастырь подведёт, не сомневайся.
— Ещё пара сотен вёрст, — ответил военный, не слушая опытного коллегу. — Ты зачем выпрыгнул, а? Да ещё так ловко? Это сальто называется, так?
В голосе солдата я слышал восхищение. Да, он неприкрыто завидовал той ловкости, с которой Гриня едва не вырвался на свободу. Возможно, солдатик тоже хотел спрыгнуть с поезда, на ходу. Но смелости ему на это едва ли хватало. На стене я увидел кусок зеркала: кто-то приладил его за металлической скобой.
Я встал и посмотрел на себя. Удивлению не было предела! Передо мной был… Тот самый Семён! Хотя и отличия имелись: отметины от шрамов на лице, хищный оскал. И всё же, глаза, нос, рот — всё это было очень похожим. Просто брат-близнец какой-то! Я думал, таких совпадений не бывает.
— Смотри-ка, в себя пришёл! — рявкнул лысый полицейский. — Любоваться собою начал-с! Сейчас в камеру отведём. А там холодно, как в могиле!
— Не надо, — попросил я. — Правда, ничего не помню. Как вас зовут хоть?
— А нас не надо никуда звать, — ответил вместо своего товарища усатый коп. — Ежели хочешь чего, то и говори: господин полицейский, разрешите обратиться. Также следует называть свою фамилию и имя, дату приговора Её Величества императорского суда. И срок.
— И это, Гриня… — продолжил лысый. — Ты уж прости, но мы тебе не верим. Злобное ты существо. Подонок. Как тебя только земля носит?
— Я тоже вам не верю, — ответил ему. — Если вы, господин полицейский, за мной в воду ныряли, то почему у вас форма сухая?
— Да потому что я её снял, дурья твоя башка, — ответил лысый. — Как бы я тебя со дна поднял в мокром мундире? Это же чистая шерсть, дурья твоя башка! Как водой пропитается, непременно на дно утащит.
— А сапоги? — спросил я.
— Новые, форменные! — рявкнул лысый коп. — Да они дороже стоят, чем ты!
Значит, он разделся на берегу, наблюдая за моим погружением, и лишь после этого бросился в воду. Хитро. Сколько же времени провёл в реке Гриня? И как он вообще выжил после такого заплыва?
— Напрасно ты Старого обижаешь, — покачал головой усатый. — Он, ежели хочешь знать, спортом занимался. На играх Королевских выступал. Это тебе не хухры-мухры. Даже занял почётное второе место. С конца, правда.
— А в воду вошёл, как дельфин, — мечтательно протянул Петруша. — Какая грация…
Лысый полицейский ничего не ответил, а лишь продолжил попивать чай. Должно быть, мне нужно было сказать ему «спасибо». Поблагодарить за чудесное спасение. Но язык в эту сторону отчего-то не поворачивался. Я понимал, что за всеми событиями стоит какой-то план Тимофея. Вот уж, где актёр! Как он искусно выдавал себя за бездомного! Даже Григорий Бесстужев ему поверил.
— Я… Я прошу прощения, — выдавил из себя. — Наверно, хотел утонуть. Умереть. Теперь ничего не помню. Спасибо, что не дали мне утонуть, господин полицейский.
Люди в форме отчего-то засмеялись. Даже спокойный Пловец (так я решил звать лысого) хохотал, словно я сказал нечто очень смешное. Петруша лишь улыбался. Я прямо чувствовал, что он меня жалеет и сочувствует. Да уж, добрейшей души человек.
— Ты смотри, головой приложился, — произнёс Старый. — Об дно, что ли? Ты ж не достал до него, пакостник. Надо будет в его личное дело черкануть. Гриня извинился! И спасибо сказал.