— Что, Гриня, — сказал он. — Хотел сдохнуть? Ну, сдохнешь.
— А в чём суть претензий? — спросил я. — И кто ты такой вообще?
Невольные зрители начали перешёптываться между собой. Мои слова они восприняли не буквально. Мол, я ставил вопрос шире: кто ты такой, чтобы мне угрожать? Мне стала понятна медлительность викинга. Он боялся! Видимо, у Грини была такая репутация, что лишний раз к нему не рисковали приближаться.
— Ты что, Серёжу Питерского забыл? — спросил неприятель. — И должок тоже забыл?
— Забыл, — признался я. — Я вообще-то чуть не утонул, Серёжа Питерский.
— Вот об это и будем кумекать, — прорычал противник. — Татским кодексом задницу вытер? Сейчас ответишь.
— Так нечестно, — начал спорить я. — У тебя руки свободны. А я в кандалах. Как мы драться будем?
— Ну так сними, — ответил Серёжа и широко улыбнулся.
Я машинально отметил, что состояние его зубов оставляет желать лучшего. Камень можно сбивать перфоратором, а кариес укоренился… Итак, очередной поединок. Нужно было колдовать, но как? В призрачном свете ламп я искал решение.
— Может, до колонии потерпишь? — предложил я Питерскому. — Там и подерёмся. В нормальных условиях.
— Экой ты болтливый стал, — сморщился Серёжа. — Непонятно только ни черта.
«Башкой ему, — предложил Гриня. — В бубен».
— Он ждёт удара, — вслух сказал я. — Так он точно победит.
— Ты с кем там базар ведёшь? — рыкнул неприятель. — Тронутого изображаешь? Поехавшего?
— Не обращай внимания, — ответил я. — Так в чём суть претензий? Можно мне перед смертью узнать?
— Ты утопиться удумал, — объяснил Серёжа. — Тати так не делают. Тати за воздух зубами хватаются.
— Я и не топился, а сбежать хотел. А кто такие тати? — невинно осведомился я.
Слово показалось смутно знакомым, но значение я вспомнить не мог, как ни пытался. Это «папа» по-белорусски, что ли? У меня в школе был белорус, он некоторые слова знал. Мой вопрос о татях почему-то вызвал гул среди остальных арестантов. Они возмущались, на чём свет стоит. Сильно ругались, рычали! Стало понятно, что я задел какие-то тонкие струны их каторжных душ.
— Сейчас ты сдохнешь, — объявил Серёжа Питерский. — И татский мир чище станет. Хуже пса полицейского, тьфу.
Всё же, перед смертью мне хотелось узнать, чего он так перевозбудился. На помощь пришёл бывший владелец тела. Оказывается, тать — это вор, преступник. А я их, выходит, оскорбил подобным вопросом. Ну что ж, ничего нового. В 2022-м году говорили про воровской закон, а в параллельном 1989-м — про татский кодекс. То же самое, но поэтично. Поскольку я так и стоял, викинг пришёл в лёгкое замешательство. Обдумывал удар.
— Дай мне руки, — потребовал Гриня.
— В смысле? — удивился я. — Как я это сделаю?
— Ты как будто в кругу, — объяснил он. — Выйди. Я стану. Ненадолго, ну!
— Ну нет, — возмутился я. — Ты потом так просто не уйдёшь.
— Уйду.
Ещё ни разу за время своих путешествий по чужим телам я не пытался передать управление кому-то другому. Но всё когда-то бывает впервые. Я сосредоточился и увидел на краю периферического зрения артефакт, про который говорил Гриня. Только не в виде круга, а скорее звёздочки. Подумал о ней, сосредоточился — и сразу ощутил перемену. Тело больше мне не принадлежало. Хотя при этом я наблюдал происходящее глазами каторжника и всё чувствовал.
— Серёня, Серёня! — сказал настоящий Гриня, и тембр неуловимо поменялся. — Ты сёня как, серёнькал?
И заржал гнусным, противным смехом. Удивительно, но он был поддержан как минимум двумя другими арестантами. Они так и катали по своим рецидивистским губам этот каламбур: серёня серёнькал.
— Чё, подойти хошь? — продолжал Гриня. — Так подходь, не дрейфь. Вот он я, стою. В стяжках мои крылья. А ты — вон какой соколик.
— А я не спешу, — улыбнулся Питерский. — Ехать нам долго.
— Продался небось синим? — подначивал его рецидивист. — Они тебе и ключ дали от цепянки?
— Ах ты, паскуда! — рявкнул неприятель. — А ну, возьми слова взад!
— Да ты просто обсерёнькался, Серёжка, — произнёс Гриня мерзким голосом. — И штанишки к жопке липнут.