Адриан вдруг ясно понял: он не убежит. И не спасётся.
Он умрёт здесь.
Невия заговорила с ним впервые. И выбрала для этого — именно этот момент.
Он увидел рядом с собой камень. Тяжёлый, не острый, но сгодится. Он схватил его, вскочил — и без колебаний швырнул в её сторону.
Сознание отключилось, остался только порыв — ярость, отчаяние, бессилие.
Камень летел быстро. Но… он не долетел. Женщина даже не пошевелилась — просто протянула руку. И камень замер в воздухе, а затем рассыпался в пыль под её сжатием.
— Ногу, — спокойно произнесла Невия. Холодно, словно говорила о чьей-то старой игрушке.
Женщина не ответила. Просто взмахнула рукой.
Адриана отбросило назад. Левую ногу… разорвало. Как будто её никогда не было.
Крик вырвался из горла сам — , полный боли и ужаса. Он начал падать...
— Я имела в виду правую, — равнодушно добавила Невия, перебивая его крик.
Второй взмах. И — ещё одна вспышка боли. Правая нога исчезла. Обрубки, кровь, камни.
Он рухнул, корчась в судорогах, крича. Кровь била из ран фонтанами. Эхо его боли отражалось в сводах пещеры.
А Невия — смотрела.
И улыбалась.
Словно в восторге от зрелища.
Словно художник, наблюдающий, как ее картина наконец начала оживать.
Неуклюже, но с очевидным восторгом, она вытащила меч женщины. Лезвие оказалось слишком тяжёлым, руки дрожали, но она всё равно держала его — словно новорожденный маньяк.
Медленно, шаг за шагом, направилась к нему.
Подойдя ближе, она замерла и уставилась прямо в лицо мальчика, который когда-то спас её.
И рассмеялась. Тихо. По-настоящему.
Адриан смотрел на неё — уже не чувствуя боли. Только злость.
Он вглядывался в её глаза — те самые, что так раньше восхищали его.
И теперь… в его глазах была только ненависть.
— Я... убью... тебя... — прошептал он, срываясь на хрип.
Это были его последние слова.
А потом — лезвие меча медленно, почти торжественно, опустилось на его голову.
Тьма. Пустота.
В этой бездне не было горизонта, не было света — только два дрожащих огонька, плавающих в вечной черноте.
Один светился растерянностью, обидой, неразрешимыми вопросами.
Второй — пылал яростью, слепым гневом, жаждой мести.
И вдруг — две фигуры рухнули с неба, плеснув по мрачной водной глади.
Под ними не было ни дна, ни берегов — но и глубины не было. Только тонкий слой воды по щиколотку, тёплой и липкой, как сама тьма.
Первым поднялся парень, лет двадцати пяти, — с растрёпанными волосами и пустым взглядом. Он схватился за голову — туда, куда, как ему казалось, вошла дробь.
Он посмотрел на грудь — цела.
Никаких ран.
Тело — нетронутое.
Сознание — мутное.
Он оглянулся. Вокруг — вечная тьма и бесконечная гладь тёмной воды. И лишь недалеко от него, свернувшись калачиком, как ребёнок в утробе, сидел мальчик — весь дрожал, что-то бормоча себе под нос.
И тогда раздался голос. Гладкий, глубокий, знакомый — слишком красивый, чтобы быть настоящим. Он шептал прямо в мозг Шарля:
— Иди же. Помоги ему…
Голова снова пронзилась болью. Сердце затрепетало. Он не мог сопротивляться.
Шарль, тяжело дыша, сделал шаг вперёд… ещё шаг… и пошёл к мальчику, держась за виски, будто сквозь них кто-то проламывал ему череп.
Подойдя ближе, он узнал это лицо — полное невыразимого гнева.
Мальчик резко поднялся и бросился на него, колотя слабыми кулаками по груди.
— Убирайся! — закричал он. — Ты тоже её слуга, да!?
Шарль не отвечал. Он просто смотрел… а затем, не говоря больше ни слова, обнял его.
— Успокойся, — сказал он тихо, почти шёпотом.
Адриан продолжал бить — по груди, по плечам, по шее. Слёзы застилали его глаза.
— Всё из-за меня… — выдыхал он в истерике. — Она… я… Я привёл её… Почему!? Почему она это сделала!? Все умерли… ВСЕ!!
Он не понимал, кто перед ним. Он просто вцепился в грудь Шарля, зарываясь лицом, как будто тот мог его спасти.
— Я хочу, чтобы она страдала! Хочу, чтобы всё это вернулось к ней! — выкрикнул мальчик, и в этот миг его тело начало рассыпаться.
Прямо в объятиях.
Шарль замер. Он не понимал. Он пытался удержать его, схватить, не отпустить. Но руки проходили сквозь — как через пыль света.
— Эй! Не уходи… Подожди! — в панике звал он, хватая воздух. — Чёрт, подожди же!!
— Дядя….Помогите.
И тогда, последний осколок — самый яркий, самый живой — влетел прямо ему в грудь, растворившись без следа