Самолет Гашика отвез Ану и Бэя в Барселону, откуда они вылетели в Сантьяго де Чили. Грандидьерит берлинского коллекционера попутешествовав из рук в руки по Европе, закончил свой земной путь в доме Ракшивази, значит, третий Глаз пересек Атлантический океан вместе с Даном Мортимером, который ступил на берега Южной Америки в городе танго, но оставил потомков и умер в столице Чили. Бэй не выдержал соблазна и, планируя встречу с внучкой Мортимера, написал Ричу. Рич тут же ответил, что уже стрелой мчится в Сантьяго со своей любимой Стрелкой.
Ночь на Майорке спустила напряжение, которое росло и лопалось между Кобейном и Аной, они летели в самолете на собственном облаке, не сдерживая улыбок и не скрывая теплых взглядов.
Но избегали прикосновений. Ко всем тванским Теням! Запрет Кайры сменился их собственным, не прозвучавшим вслух запретом. Но при этом им было легко и солнечно вместе. Вот такое странное счастье для двух жертв привязки.
В городе казненной социалистической мечты, городе Альенде и Пиночета, заканчивалось лето. На улицах говорили на испанском без особенного акцента, как например в соседней Аргентине, но с таким количеством заимствованных у индейских племен слов, что оказалось трудно понимать смысл случайно услышанных разговоров.
Упрямство чилийцев было заметным уже на карте. Прижатая к берегам Тихого океана страна посмела расти в длину. На севере она цеплялась за сухие горы пустыни Атакама, где годами не выпадали дожди, а небо не знало облаков, но знало крылья фламинго и звезды. Через озера и ледники дель Пайне, неприветливый пролив Магеллана и Огненную Землю Чили тянулось до самого Южного полюса и, имея наглость считать часть Антарктиды своей территорией, содержало на ней армейскую базу.
Город множества цветов и холмов тоже пульсировал этой вызывающей верой в себя или привычкой противоречить. Было в нем что-то от паренька переходного возраста — уже не ребенка, но еще не мужчины.
Бэй потащил Ану в музей Пабло Неруды, тот самый, о котором говорил Гашик. Ожидая своей очереди, потому что желающих оказалось на удивление много, они начитались и насмотрелись граффити на близлежащих улицах. Город-юнец с пробивающейся на щеках первой щетиной не мог не рисовать разноцветными красками на стенах домов и не писать хулиганские тексты. А также цитировать и цитировать своего идола — Неруду.
Только чилийский поэт-романтик, прославившийся своими песнями о любви, мог в тоже время быть коммунистом и успешным политиком. И он тоже застрял на последней остановке Юности. Неруда писал стихи, которыми дышала его родная страна, собирал со всего мира сувениры, прятал в шкафах потайные двери и посмел бросить в лицо Сталину, что построенное им общество не имеет ничего общего с коммунизмом.
Сальвадор Дали прорубал окна в стенах своего имения в Кадакесе, чтобы они превратились в картины для его любимой Галы. Для своей любимой Матильды Неруда написал «Сто сонетов любви» и скупал соседские дома на холме Ла Часкона в Сантьяго. Он превратил свой дом в отдельно стоявшие комнаты, где можно было уединиться и ненадолго расстаться, чтобы потом снова закрыться вдвоем от всего мира.
Бэй посадил бы для Аны сад миндальных деревьев в Долине.
И он был готов отпустить. Оставив в мире, в котором третья Луна уже носила ее имя.
«С какими звездами говорят реки, которым не суждено достигнуть океана?»
Зелеными. Изумрудными звездами в серых глазах.
— Ну и куда ты дел серьгу из уха? — гремел за пластмассовым столом с пластмассового стула Рич.
Вальдштейн загорел настолько, что не выделялся среди потомков индейцев, которых было большинство среди сидевших в ресторанах огромного, похожего на железнодорожную станцию начала двадцатого века Центрального рынка. Из рукавов обтягивающей футболки бугрились испещренные татуировками бицепсы. Рич остался верен своему слову, и его левое ухо было пробито гроздями шести серег. В правой брови торчала прямая штанга. Он уже полчаса мучил всех описаниями своих наколок. Хислайна, высокая, худая, черноволосая и такая же темнокожая, как и загорелый Рич, была похожа на альпаку или степную птицу с длинным телом и высокой шеей. Она мешала своему мужчине разговаривать, прикусывая время от времени свободное от гвоздей ухо, и требовала дать возможность поговорить другим.
Когда он замолчал, с места поднялась Ана и, склонившись к Ричу, проговорила так, чтобы услышал Бэй:
— Видел бы ты его лысым. У него на затылке рычит саблезубый волк, — оттолкнулась и пошла в сторону прилавков в поисках черимойи. Экзотический фрукт произвел на нее еще большее впечатление, чем на Кобейна Пабло Неруда.