Пролог
Тёмная фигура на белом снегу видна издалека. Зверь принюхивается, всхрапнув — запах свежей крови притягивает магнитом. Хотя откуда этой зверюге знать, что такое магнит? Инстинкты, инстинкты и ещё раз инстинкты. И слабый отголосок разума, искоркой зарождающийся под крепкой лобной костью.
Зверь медленно соскальзывает с хрупкого бетонного бордюра, и под тяжестью тела не скрипит ни один камушек, не шелохнется ни одна белая былинка.
Медленно подбирается тёмная тень к такому заманчивому лакомству — свежему ароматному мясу. Которое, кажется, ещё живо.
Тихий хрип звучит громом для чутких ушей зверя, и он замирает.
— Алекс… Ал…
Зверь подбирается ближе, принюхивается и чихает — мясо пахнет не только кровью. Страх, ненависть и… Надежда? Зверь садится на задние лапы, озадаченно поднимая уши и склоняя треугольную голову набок.
Человек переводит взгляд на сидящую тварь.
— Наконец-то. Ты. Убей. Только быстро. Я уста… — человек закашливается, кровавая пена появляется на губах.
Зверь смотрит на свою жертву, потом огромные зубы почти бережно смыкаются на таком тонком и беззащитном горле человека.
Шорох заскорузлой от старой грязи и крови одежды по снегу, тихий вздох — и тишина. Кровавый след теряется в развалинах старой хрущевки.
Глава I
После Катастрофы прошло уже больше двадцати лет — и все это время выжившие люди боролись за свою жизнь под землёй. Паутина Московского метро дала спасение малой части жителей — и теперь их стало ещё меньше. Болезни, голод, радиация и мутанты были не самой большой бедой выживших.
Борьба за власть выкашивала людей в первые годы не хуже невидимой смерти снаружи или болезней. Каждая станция пыталась навести собственный порядок — а в результате победителям доставалась пустыня. Разграбленная, залитая кровью и заваленная уже никому ненужным хламом.
Со временем появилось несколько устойчивых и мощных альянсов — в центре паутины. Но вот на окраинах до сих пор вспыхивали бунты, в которых гибло слишком много людей.
А ещё были «отрезанные» — две-три станции, от которых почти невозможно добраться до Большого метро. Только спустя долгие годы первые смельчаки осмелились разведать, что же там, за открытыми перегонами.
Отрезок Текстильщики-Выхино был неинтересен для сталкеров. Ровно до тех пор, когда пара смельчаков не наведалась на завод «Рено». И выяснили, что, помимо вичух, на заводе вполне можно поживиться как запчастями для дрезин, так и металлоломом, и еще многими весьма полезными вещами, не имевших особой ценности до Катастрофы и так ценимых сейчас. После этого сталкеры протоптали туда довольно широкую дорожку.
А заодно и выяснили, что три станции за открытым перегоном — Текстильщики, Кузьминки и Рязанский проспект — вполне обитаемы и даже почти процветают, насколько это возможно в сложившихся условиях. Правда, добраться до станций возможно было только поздней осенью и зимой. Все остальное время на путях царствовали непроходимые джунгли.
Но и этого было достаточно для жителей Рязанского альянса — или Рязанщины, как они сами себя называли. Станции вполне обходились своими грибными плантациями и кроликами. Кто притащил полудохлых зверей в метро, уже никто и не помнит. Но поминают добрым словом каждый день.
***
Тёмная станция погружена в сон. На выходах в туннели горят небольшие костры, у которых дозорные шепотом травят байки, да тишком от командиров потягивают бражку на грибах. Аварийное освещение отключено, только у замурованной лестницы наружу горит несколько диодных разноцветных лампочек. Их давным-давно притащил снаружи Дрон, как раз перед Новым Годом. Но вот уже лет десять как эта гирлянда служит верой и правдой их маленькому миру.
В палатках, расставленных между колоннами, тихо — умаявшись за долгий трудный день, люди спят тяжёлым беспокойным сном.
Внезапно из ближней к дозору палатки раздается громкий стон, переходящий в хрип. Тощий новичок подхватывается, наставляя на темнеющую ткань ствол автомата.
— Да тихо ты! — старшой делает подсечку, солдатик падает навзничь, и автомат с грохотом отлетает к стене. — Автомат надо держать, как самую любимую сучку, салага! Эх, ты!
Старшой влепляет новичку внушительную затрещину и тот, скуля, быстро подтягивает оружие к себе. Прижимает ствол к груди, как девочка куклу, и смотрит расширенными от ужаса глазами на старшого.