И кто знает, сколько там задержусь — день или дольше — и стоит ли взять с собой запасную рубашку и пижаму. На всякий случай я собрал в портфель вещи на три дня, завел будильник и лег спать.
До Авиона добрался благополучно и вовремя.
Отъехали мы точно. В автобусе стоял приятный рассветный холодок, водитель был весел и покладист, и небольшие конфликты на дороге пока не портили ему настроение.
В Трнаве на станции была прелестная утренняя суматоха. В автобус сели две молодые женщины: одна в голубом платье, из-под которого выглядывала нижняя юбка — кстати, не черная, как мне в ранних сумерках показалось, а темно-красная. Это были врачихи, потихоньку брюзжавшие на пациентов, на сестер и на то, что приходится ехать в Нитру, а не в Братиславу. Иной раз в их речи затесывалось крепкое местное словцо. Женщины были так заняты собой, что мои назойливые взгляды, похоже, вовсе им не мешали. Дама в голубом платье была крупной и мосластой, с римским носом и пышной прической, на лице кое-где проступала мелкая сыпь, но в целом не очень заметная. Вторая была тоньше, светлая и неброско одетая, но в огромных очках и с зеленым перстнем. Голубая, угадав мое желание как следует ее оглядеть, решила пойти мне навстречу — сняла джемпер и повесила его на «мою» вешалку у окна, предоставив мне таким образом возможность оценить ее фигуру и сзади. Делала она это не спеша. А садясь на свое прежнее место, постаралась на несколько сантиметров придвинуться ко мне. Я был доволен. Поглядев на часы, хотя время отнюдь не интересовало меня, показал ей свою волосатую руку. Вполне мог бы завязаться и разговор.
Они тоже посмотрели на свои часы, потрясли ими, проверили, заведены ли. На какой-то миг они вдруг сделались женщинами — а ведь спустя немного натянут в больнице белью халаты и враз станут неприступными.
Очкастая тоже на меня обратила внимание, хотя переоценивать это не следует: любой человек всегда напоминает врачу того или иного больного, прошедшего через его руки, чем-то задевшего его мысли и чувства. И вот теперь, после нескольких месяцев, бывший пациент едет в автобусе из Трнавы в Нитру и боится рот раскрыть. Они не были уверены, что где-то видели меня, — а я на эту уверенность ничуть и не рассчитывал. Вытянул ногу и снова согнул — пусть видят, что я живой. Кстати, на этой стадии общения я даже не знал, куда они едут — хотя речь шла о Нитре. Но это еще ничего не значило. Они же могли говорить о Нитре в прошедшем времени, а едут, предположим, в Нову Баню, где нам предстоит сойти вместе.
Я услышал:
— Прелестная деревушка. Отсюда к нам рукой подать. Ты хотела бы здесь жить?
— Да, и всего несколько километров от Нитры. Здесь крутой поворот и ответвление для грузовиков.
Вдруг я вспомнил, что как раз из этих мест та чудесная девушка, с которой я познакомился в Лугачовицах. Недавнее прошлое, о котором думалось, что оно безвозвратно ушло, вдруг неожиданным поворотом событий снова стало настоящим.
Пока докторши восторгались деревней, я с напряжением ждал, не увижу ли где эту девушку: вот она идет по улице, а может, сидит на дворе или возится в огороде.
Автобус промчался по деревне — я нигде никого не увидел. Только в конце ее мои пассажирки вдруг разом воскликнули:
— Вон! Видишь!
Я глянул на деревню с холма, на который автобус взобрался. Прошлое, как я сказал, в эту минуту вдруг обернулось частицей настоящего. Словно между нашей разлукой и этим мгновением не было ничего. Кажется, о таком ощущении я где-то читал. Закрыв глаза, словно бы от солнца, я попытался это особое чувство выразить словами. В нем было что-то навязчивое, обезоруживающее, упрощенное, словно время хотело сказать, что его законы настолько просты, что своей простотой они убьют любого, кто их постигнет. На этом чувстве, быть может, основываются мистические манипуляции со временем: наша жизнь лишь эпизод в вечности.
Попутчицы, пожалуй, были чуть разочарованы моим внезапным равнодушием к ним. Голубая защелкнула сумку, в которой рылась прямо у меня под носом, не пытаясь даже как-то ее убрать. Не будь у меня закрыты глаза, я мог бы спокойно в нее заглянуть и, быть может, обнаружить там имя и адрес владелицы. Человек на пути к такой цели, как любительское выступление в фильме, весь в плену подобных фантазий. Он думает, что все вокруг глядят на него с восхищением.
Но барышни вышли в Нитре, и их след в моей душе замели новые впечатления.
На ближайшем же перекрестке за городом дорогу нам преградил бронетранспортер. Шел он лениво, медленно и на красный свет. Водитель нашего автобуса дал ему понять, что это против всяких правил, и резко, всего лишь в нескольких сантиметрах от него, затормозил. Бронетранспортер, как существо неодушевленное, без разума, точно плавающее в воде полено, чуть задрожал — водитель, верно, прибавил газу, — но скорости нисколько не увеличил. Пассажиры заворчали, а наш шофер сказал: