У соседей еще горел свет. Уршула сказала:
— Кто знает, что делает твоя бывшая жена.
— Наши живут чуть пониже, — ответил Яно, — это у Пайера горит свет.
— Нет, это у вас, — сказал я, — свет сбивает с толку.
Уршула засмеялась:
— Хорошо, что я с вами поехала. Еще взбрело бы вам в голову…
Они высадили меня, мы пожали друг другу руки. Машина с выключенным мотором свернула в улочку, ведшую к Мораве. Когда раздался гул мотора, я вошел во двор. Из дома Годжей ветер доносил обрывки слов, пение, выкрики. Они что-то праздновали. Там живет бывшая жена Яно — Бланка.
Яно родился здесь, взял в жены девушку из Модры, потом развелся, бывшая его жена осталась здесь, с новой он жил в центре. Попробовал было восстановить брак с Бланкой, да что-то у них не заладилось.
Старый Годжа, отец Яно Годжи, тоже стоял за примирение. Не раз посылал внучку к Яно, хотел заманить его домой. Яно пришел как-то, да, пожалуй, в первый и последний раз. Сперва обрадовался, что дома был только отец. Но тот взялся его так честить, что Яно даже вздохнул с облегчением, когда из магазина вернулась Бланка. Сидел он в своем родном доме, а чувствовал себя, точно карась на сковородке.
Какое-то время он молча смотрел, как Бланка выкладывает покупки. А старый Годжа с интересом ждал, что за этим последует. Следил за ними, словно смотрел футбольный или хоккейный матч по телевизору. Если минутой раньше и гневался, то теперь понял, что главная причина в чем-то, ему не доступном.
Бланка заметила, что Яно запущен. Он показался ей неряшливым, обросшим.
Вскоре пришла и Янова дочка с бабушкой.
Яно якобы сказал:
— Я теперь один, мне спокойно, но чувствую угрызения совести. Я за то, чтобы мы снова попробовали все наладить, чтобы постарались найти общий язык. Я хотел бы вернуться.
Бланка якобы сказала:
— Для чего?
Старый Годжа ухмыльнулся. А Яно, чтоб не уронить себя в глазах дочери, заявил:
— Перекопаю сад, у меня здесь друзья… и вообще… А ты не хочешь?
— Нет, — сказала Бланка, — мне уж незачем снова выходить замуж.
Какое-то время спустя я видел их в саду. Яно оглядывал деревья, Бланкино заявление задело его за живое, но и родимый дом тоже не последняя спица в колеснице. В тот вечер он был и у нас. Потом мы не виделись год — тем временем он женился на Уршуле.
Уже улегшись в постель, я подумал о своем друге и позавидовал ему. Сколько забот свалилось бы на меня, реши я снова жениться! У новой жены, будь это молодая девушка, наверняка были бы большие запросы. Возможно, она охотно и пошла бы за меня, но по любви ли? Она заполучила бы мужа без боя, по существу, продала бы себя, а со временем приходила бы от этого в ярость и старалась бы чем-то вознаградить себя.
Если в семье нет согласия, но все-таки супруги не хотят расходиться, между ними должны выработаться отношения четкой соподчиненности. И хотя для многих неприятна мысль, что не они будут верховодить в семье, на самом-то деле подчиненному лучше, он и есть победитель. Однако молодая жена не годится для первой роли, и это поставило бы меня перед сложной задачей, мне пришлось бы все время приказывать, руководить и объяснять, короче — стать учителем.
А самое сложное — заделаться отцом, снова обзавестись маленькими. Ждать еще пятнадцать лет, что из ребенка проклюнется…
Такие мысли и опасения не что иное, как признак безумия.
Яно Годжу такие мысли не одолевают, о смерти он не задумывается, он сильный. Ему ясно все. Уршула, конечно, не тот случай, о котором я говорю. Она вышла за него не по расчету. Он так долго домогался ее, так долго преследовал, что она наконец сдалась. Ей и во сне не снилось, что однажды она станет женой Яно Годжи. Я со всей ответственностью могу сказать, что она не приложила ни малейшего усилия, чтобы добиться Яно.
И все-таки я решил написать своей курортной приятельнице. Чтобы оживить обстановку курорта, я надел перстень с синим квадратным камнем, уже упомянутый лазурит, ибо там я носил его ежедневно.
Когда в прошлом году дочь стала учить геологию, мне захотелось порадовать ее в день рождения, и я купил ей коллекцию из двадцати четырех полудрагоценных камней, чтобы она могла в любое время и своими глазами рассматривать те из них, что проходят в школе. С одной стороны камни тонко отполированы, с другой — шероховаты, но основная часть в натуральном виде — под лупой можно прекрасно разглядеть зернистость породы. Под номером четырнадцать там большой кусок лазурита. У него иная синева, чем у моего перстня. Он скорей ультрамаринового цвета, а по краям — вкрапления какой-то светлой породы, должно быть кварца. Кстати сказать, в этой коллекции есть гораздо более красивый камень — амазонит. По учебнику ему положено быть синеватым, а этот совершенно зеленый. Мой наилюбимейший цвет. Прежде мне казалось смешным и примитивным, если кто-нибудь рассказывал о своих излюбленных цветах. Но сейчас, разглядывая эту коллекцию, я всегда прикладываю зеленый амазонит к пальцу — представляю себе, какой получился бы из него превосходный перстень. Рука с ним сразу же озаряется каким-то особым успокаивающим отсветом. Синий лазурит яркий и дразнящий, как студеная вода или холод в соседней комнате, тогда как этот амазонит словно тихий домашний уют. Он напоминает мне детские волчки, разрисованные разноцветными красками, — крутясь, они создают удивительные цветовые гаммы. Такой цвет, как у моего амазонита, живет в моем подсознании — что-то такое же зеленое было у меня в детстве, только не помню что. Ради этой зелени в конечном счете я и отобрал у дочери эти камни. Сказал, что она все равно не интересуется ими, что они у нее валяются где-то, а я, мол, хочу выучить наизусть их названия. Признаюсь, сыграла тут роль, наверное, и моя жадность. Возможно, покупая их, я думал прежде всего о себе.