Есть там и такие наблюдения:
«Хорошим и добрым учителем был др. Камарит. Преподавал химию. Была у него любовница из Индостана, исключительно красивая женщина. На уроке, бывало, задумавшись, он глядел в окно на Михальскую башню и на церковь капуцинов по полчаса, не меньше. А мы из уважения к нему и к его жизни сидели молча».
Когда умерла у отца бабушка, ему пришлось прервать учение — семья едва перебивалась. Отец поехал учиться на каменщика в Ступаву.
«В начале сентября, — пишет он, — кончились мои последние в жизни каникулы. Пошел учиться к дядюшке Якубу на каменщика. Был я слабосильный, но мастера не давали никому спуску.
Помню первую работу: копали мы погреб. Ученики постарше даже посмеивались надо мной — зачем, дескать, учился, коли вкалываю теперь, как и они. В те поры часто случалось, что люди радовались, когда человека била судьба, и старались еще больше отравить ему жизнь.
Но уж когда мы стали ремеслу обучаться всерьез, мастера пошли хвалить меня — я, как никто, разбирался в геометрии и черчении. Многое делал играючи — даже, к примеру, эллипс. Мастер-профессионал и тот поверить не мог: эллипс он делал только раз в жизни — бечевкой на фирменной доске, но получился он все равно у́же, чем того желал хозяин магазина.
Ученики разных профессий обучались ремеслу все вместе: столяры, плотники и, наверное, даже портные.
Пригородный поезд из Ступавы тащился обычно медленно — мы слезали с него, шли пешком рядом и вовсю честили машиниста.
Ступавчан хлебом не корми, а дай похвалиться. Такой и Штястный был — коренастый и носатый парень. Всегда повыставляться любил — хотите, мол, я в пятнадцать сантиметров стену сложу. Да он и нынче такой, хоть у нас у обоих по шесть десятков за плечами.
С Енцингером мы терпеть друг друга не могли. Поднесь не выношу его. Несколько раз тонул он в Мораве, да всегда спасали его. Он у нас за старшего был, командовал нами на стройке. Однажды вмуровали мы окно кверху ногами. Хоть я сразу заметил оплошку, да он не послушал меня. А уж потом и мастер это увидел и целый час распекал нас. Пришлось перевертывать окно и наново вмуровывать. Енцингер всю вину свалил на меня.
Как же я обрадовался, когда перевели меня к каменщику Ланштуку. Тот любил меня и никогда не обижал. Курил трубку, табачный сок сплевывал в раствор или прямо на кладку, но только не на землю».
Отец писал свои воспоминания на правой стороне тетради, а на левой иной раз отмечал лишь текущие семейные события. Вот, например, одна такая запись от 19 августа 1969 года:
«Был у парикмахера. Поехал туда на велосипеде. Проезжая мимо шинка, увидел нашу новую тележку, привязанную к дереву. Меня аж всего передернуло: стоит моя пропавшая тележка как ни в чем не бывало. Заглянул я в шинок, и враз все стало ясно: сын одолжил тележку Винцо, третьему мужу моей законной жены, и тот нормально пользуется ею как своей. Отвязал я тележку, ремень там ему кинул, а ее отволок домой. Не знаю, что уж он почувствует, как выйдет из корчмы и увидит, что от присвоенной тележки один ремень остался. Вечером пошел я прогуляться за деревню. Два солдата науськивали пса на козу, что паслась там на привязи. Коза замоталась в веревку. Пошел я сказать об этом Веруне Толловой — ее коза. Без вины на меня напустились — будто я в чем провинился, утаил! Ну, держитесь теперь, черти!»
Две последние фразы я так и не понял. Отец, видно, обругал солдат, а они — его, а уж потом пошел к Толловой жаловаться.
Встречаются у него и эпизоды, которые теперь крайне редки, но я еще застал их. Ну, к примеру, о мужиках, что гонялись за сорванцами, дразнившими их какими-нибудь обидными прозвищами. Такой мужичок, хоть и был в дедушкином возрасте, а мог бегать с палкой за пацанами по садам и лугам два часа кряду.
Фрукты воровали без зазрения совести. Покойный Фиала, еще недавно бодрый и полный юмора шахтер, рассказывал нам, с каким увлечением рвал яблоки прямо под окном шахтерской сторожки. Даже бился об заклад со сторожем, что утащит у него из-под носа, а тот даже и не приметит. А каменщик Ланштук, отцовский «старшой», как-то приказал ему стибрить у прижимистого крестьянина молоток.