Я злился сам на себя. Не растягивай я так сюжет, я мог бы написать весь текст одним махом, и гора с плеч. Только вообразить себе те месяцы работы, которые предстоят мне еще со сценарием!
От этих мыслей я просто занемог. Явившись первого августа на работу, я ни с того ни с сего напустился на коллегу, которая питала ко мне теплые чувства, не в пример другим, и всегда за меня заступалась. Я сказал ей, что мои сослуживцы ничтожества, которые не могут ничего путного посоветовать, а сверх того — они еще и подлецы. Приятельница хотела успокоить меня, но потом отругала, а когда я ушел, доложила о нашей ссоре и остальным. Никто не мог понять, что на меня нашло. Откуда им было догадаться, что я злюсь на самого себя, если я сам того не сознавал. Коллеге я сказал, что она бесчувственна, что рассуждает, как машина, а остальные и вовсе не вправе говорить, что способны мыслить. Конечно, это бездумные, жалкие рабы, повторяющие как попугаи несколько чужих мыслей. Ярость не покидала меня и в автобусе. Даже ноты для гитары выводили меня из себя, хотя, как правило, успокаивают. В отчаянии я залез в постель. Временами мне казалось, что я уже нашел, чем завершить сюжет, но стоило сесть за стол, как из головы все улетучивалось. В третий раз берусь за этот сизифов труд: придумываю тему, предлагаю ее, защищаю ради того, чтобы вновь покорно возвратить все в ящик стола.
Мне никак не удается скомпоновать материал так, чтобы наконец удовлетвориться. Боюсь, что пройдет месяц, и я совсем выдохнусь. В прошлый год меня доконали блохи, с которыми я неделю боролся, и, конечно же, смерть отца, его похороны — все это разбередило язву. Август — неподходящий для работы месяц, он всегда приносит с собой нечто, что высасывает из меня все силы. Нервы и жара вконец изнуряют меня, и язва опять оживает.
Не спится ни ночью, ни днем. Ночью завывает соседский Бояр. Его завывания напоминают мне звуки, какие издает валторнист, когда впервые трубит, не зная еще, как дуть в инструмент. Днем — жарища и суета, и потому отпуск не приносит мне ни малейшего облегчения: ни сценарий не получается, ни сил не прибавляется.
Четвертого похолодало. Я помню одно такое четвертое августа, когда после несусветной жары пронеслась гроза и кончилось лето. Да, помню: я был тогда на Каменной мельнице, и как раз на четвертое пришлось воскресенье. Вечером разразилась гроза, и термометр уже не поднялся выше двадцати градусов.
Утром я взялся за работу. Вставил бумагу в машинку и задумался, что же, собственно, произойдет дальше.
Нет, план, по которому Ганка пытается выйти замуж за Грса, не годен. Действие — решил я — должно кончиться на курорте, где нет определенных временных границ и отзвуков дома. Отпуск на водах будет самостоятельным целым, бегством из реальности. Герой, конечно, может возвратиться домой изменившимся к лучшему, но пусть все совершается в одном месте. Итак, продолжение следует:
«Наш герой Яно Грс тащит тяжелый чемодан к автобусной остановке, но вдруг замечает Ганку и ее друга, который сейчас выглядит еще более угрожающим, чем ночью. Они стоят на той же остановке, куда держит путь Яно. Поэтому Яно приходится изменить свой первоначальный замысел и свернуть в лес. Притаившись там, он следит за происходящим. Ганка и ее приятель не садятся в автобус, а встречают еще одного человека. Это великан, точный Голем, сильный и суровый, при том вспотевший и уродливый. Ганка протягивает ему руку, Голем целует ее, и они все трое, не спеша, о чем-то беседуя и размахивая руками, направляются к центру курорта.