Талос, — хотел сказать он. — Брат мой.
— Ты, — пророк снова поднял меч, сжав рукоять двумя руками. — Я доверял тебе. Я снова, и снова, и снова спорил, отстаивая твою жизнь. Я клялся остальным, что ты все еще где-то там, внутри. Что где-то в тебе прячется осколок благородства, жаждущий возрождения. Осколок чести, заслуживающий право на надежду.
Талос, — снова попытался сказать он, — благодарю тебя.
— Но ты самое низкое, мерзкое и подлое создание, когда-либо носившее крылатый череп Нострамо. Рувен по сравнению с тобой просто принц. По крайней мере, он способен был себя контролировать.
Талос…
Зрение Узаса помутилось. Он моргнул, а открыв глаза, обнаружил, что смотрит на брата снизу вверх. Он упал на колени?
Я… я…
— Постой… — сумел выговорить Узас.
Собственный голос, превратившийся в слабый шепот, в равной мере огорчил его и позабавил.
— Талос…
Пророк пнул его в грудь, опрокинув на спину. Затылок хрустнул, ударившись об острые обломки, но он снова не почувствовал боли — только давление холодного камня.
Слова не выговаривались. С каждым выдохом по подбородку текла черная, восхитительно теплая кровь.
Он увидел, как Талос встает над ним. С золотого клинка в потоках ливня сыпались искры.
— Я должен был прикончить тебя много лет назад.
Узас ухмыльнулся, так же как ухмыльнулся Меркуций в момент смерти.
Возможно, ты должен был, брат.
Он видел, как Талос разворачивается и уходит, исчезая из виду. Его место занял Вариил. Ледяные глаза апотекария смерили его равнодушно-вежливым взглядом. Из перчатки-нартециума выдвинулись сверла и пилы.
— Его геносемя? — спросил Вариил.
Поблизости раздался голос Талоса:
— Если ты извлечешь из него геносемя, тебя я тоже прикончу.
Вариил встал и, в последний раз окинув брата бесстрастным взглядом, тоже отошел. Последними словами, которые услышал Узас, были слова Кириона. Тот закряхтел, когда его вытаскивали из-под завала, и заявил:
— Он набросился на меня сзади, вопя про свою бесконечную преданность Кровавому Богу. Благодарю, Талос.
XXIX
ФИНАЛ
Катер, завывая двигателями, завис низко над крепостной стеной. Воздух под турбинами стал мутным, как вода. Пар поднимался от их брони — это испарялись последние капли дождевой воды.
Кирион хромал, однако был способен держаться на ногах без посторонней помощи. Вариил и Люкориф остались нетронутыми, но Талос не произнес ни слова с тех пор, как убил брата. Он молчал, держась в центре небольшой группы, и избегал чужих взглядов — и во время подъема по зубцам стены, и позже.
Кирион, откинувшись, взглянул на небо между перекрещивающимися лучами прожекторов катера. Дождь катился по его расписанному наличнику.
— Вы заметили, что, когда мы проигрываем войну, всегда льет дождь? У богов забавное чувство юмора.
Ему никто не ответил. Талос заговорил, но обращался он только к Септимусу:
— Сажай катер. И приготовься немедленно стартовать.
— Да, господин.
«Опаленный» нежно коснулся безжизненной земли Тсагуальсы. Медленно — слишком медленно — начал спускаться трап.
— Этот мир — склеп, — тихо сказал Талос. — Для легиона, и для сотен эльдаров, погибших в катакомбах этой ночью.
— Тогда давай уберемся отсюда, — предложил Кирион, которого слова пророка явно не впечатлили, — и умрем на орбите, наплевав на дурацкие суеверия Живодера.
— Всем когтям, все бойцам Восьмого легиона. Это Талос. Ответьте мне, если еще дышите.
Ответом ему была тишина, холодная и тяжелая. Как он и говорил только что — пророк почувствовал себя так, словно кричит на кладбище.
Даже Малкарион мертв. Эта мысль заставила его вздрогнуть.
— Вариил, — сказал он, когда трап выдвинулся полностью. — Это не я.
Апотекарий заколебался.
— Я не понимаю.
На миг Талос просто замер, вглядываясь в свой ретинальный дисплей. Ксарл. Меркуций. Узас. Все поблекли. Все немы. Все мертвы.
— Это не я. Сомневаюсь, что какой-то пророк объединит Восьмой легион, но, даже если и так, речь шла не обо мне. Я не смог объединить даже один Коготь.
— Ну, — вмешался Кирион, — с нами было непросто даже в лучшие времена.
— Я говорю серьезно, Вариил. Это не я. Я никогда им не был. Посмотри на меня, брат. И скажи — ты действительно веришь, что я способен объединить десятки тысяч разбойников, насильников, предателей, воров и убийц? Я думаю не так, как они. Я даже не хочу больше быть одним из них. Они сами себя прокляли. Это всегда являлось слабостью легиона. Мы сами обрекли себя на проклятие.