Я потянулась за спину, схватив Баша за футболку. Внезапно я захотела только его. Большой, страшный и злой, как черт, он казался самым безопасным выбором, чтобы защитить меня от тягот жизни.
— Нет, спасибо, — прохрипела я. — Он отвезет меня домой.
Себастьян проводил меня до своего припаркованного мотоцикла и усадил на заднее сиденье, осторожно надев на меня шлем. То, как он прикасался ко мне и смотрел на меня, было так не похоже на него, что слезы снова навернулись мне на глаза. Он сел передо мной, обняв меня за плечи, отчего мне захотелось свернуться калачиком рядом с ним и заснуть, если бы не боялась за свою жизнь.
Как я могу чувствовать себя с ним в безопасности, если он все еще иногда пугает меня?
Он рванул с места, ведя байк чуть менее безрассудно, чем обычно, но ирония заключалась в том, что я чувствовала себя в большей безопасности на заднем сиденье мотоцикла Себастьяна Веги, чем когда-либо. Это не продлится долго, но я доверилась ему, потому что отчаянно нуждалась в этом.
Глава двадцать первая
Мамы не было дома, но меня это не волновало. Я должна была. В последний раз, когда я осталась наедине с Себастьяном в своей квартире… ну, у меня не было сил думать об этом.
Я бросила рюкзак у двери и направилась в спальню. Себастьян шел за мной по квартире, держась как можно ближе ко мне, но не прикасаясь. Скинув туфли, я забралась на свою кровать и придвинулась вплотную к стене.
Себастьян снял ботинки и сел рядом со мной, опираясь на подушки и изголовье. Затем опустил мне на голову свою ладонь и стал поглаживать мои волосы.
— Спи, — пробормотал он.
У меня так отяжелели веки, что держать их открытыми было пыткой.
— Я не должна тебе доверять.
Баш пристально смотрел на меня, неумолимый в своем напоре.
— Наверное, нет.
По крайней мере, он был честен.
— Ты можешь идти.
Он провел костяшками пальцев по моей залитой слезами щеке.
— Я могу, но не уйду.
Я закрыла глаза.
— Обещай.
— Обещаю.
* * *
Я просыпалась постепенно. В глазах у меня словно был песок, а во рту ощущение, будто он набит ватой. Я почувствовала распростертое рядом со мной теплое тело и ответила на первый вопрос, возникший в моем едва проснувшемся сознании. Себастьян остался.
Я подняла глаза и посмотрела на него. Он сидел в той же позе, просматривая свой телефон. Почувствовав меня, он опустил взгляд, и наши глаза встретились. В тусклом свете моей комнаты мне было сложно прочитать выражение его глаз.
— Ты здесь, — прохрипела я.
Баш коротко кивнул, затем взял с прикроватной тумбочки бутылку воды и протянул ее мне. Я приподнялась на локтях и с благодарностью выпила.
— Который час? — спросила я.
— Почти пять. Ты не долго спала, — он опустился на кровать, перекатившись на бок, так что мы оказались лицом к лицу. — Ты спишь, как будто тонешь.
Я задалась вопросом, цепляюсь ли я за поверхность или принимаю свою судьбу, как у меня на рисунке, но не стала спрашивать. Я не хотела знать.
— Ты за мной наблюдал?
— Конечно.
Я чуть не улыбнулась, мой личный преследователь.
— Конечно.
Его черные глаза застыли в решимости.
— Ты расскажешь мне, что случилось?
Я коснулась его лица, напряженных мышц его челюсти. Как мог этот мальчик, который когда-то вел себя так, будто меня ненавидел, лежать сейчас здесь со мной, заботиться обо мне? Как мы так далеко зашли?
— Случилась Елена, — я скользнула кончиками пальцев по подбородку Баша и придвинулась ближе, коснувшись грудью его груди. — Ты спросил меня, почему мы здесь живем, и я сказала тебе, что мой отец умер. Ты задумывался о страховании жизни?
Он поймал мою руку, зажав ее между нами.
— Наверное. Не знаю.
Я покачала головой, прислонившись к подушке.
— Ничего подобного. Большинство видов страхования жизни не имеют юридической силы, если застрахованный совершает самоубийство, а мой отец именно так и поступил.
— Господи, — вздохнул он. — Я думал, он заболел или что-то в этом роде.
— Да, он болел. Он так долго болел, Баш. У него был БАС1. Ему поставили диагноз за несколько месяцев до того, как мы переехали в Швейцарию. Это смертный приговор, но моя мама изучила тему и нашла в Европе команду врачей, которые проводили испытания на пациентах на ранней стадии диагноза, так что мы должны были попробовать. Мои родители всегда были со мной честны. Они сказали мне, что, если нам повезет, отец проживет еще лет пять, но, скорее всего, меньше.