– Ясно. Воевать, значит, будешь? А я редактор газеты…
Комендант шел вдоль строя, проверяя предписания. Поравнявшись со мной, он долго изучал мои документы, потом поднял глаза, внимательно рассматривая меня. Наконец сказал:
– Вы, если хотите, можете сейчас представиться своему комбату. Петровский у командира дивизии, там у них неприятность, разбираются… Если вещей немного, идите по этой дороге, и слева, за поворотом, найдете часть. Автобус не скоро подойдет.
Группа прибывших постепенно расходилась. Часть их увез оранжевый автобус со странной табличкой «Смоленск» на стекле, другие строем направились на пересыльный пункт. Скоро я остался один у пустого самолета.
Вот так началась моя служба в Афганистане.
Разведбат действительно был недалеко. Минут через сорок я уже сидел на чемодане около штаба в тени масксети и раздумывал, ждать мне майора Петровского или же, как мне советовали, идти «забивать» койку в местном общежитии, потому как под вечер мест там может не быть.
Через час майор объявился. Он был почти на полголовы выше меня. Широкоплечий и немного сутулый, он быстро шел по коридору, заложив руки за спину. За ним, едва поспевая, семенил смуглый прапорщик, что-то негромко объяснял, размахивая руками. Не обратив на меня внимания, майор крепко толкнул плечом дверь кабинета.
– Детский сад! – прогремел он, шумно сел за стол, закурил, расплющив зубами фильтр сигареты. – Достаточно было взять в рейс любого сержанта! Максимов, это же так просто!
– Все сержанты были на сопровождении, – осторожно возразил прапорщик, но майор не стал его слушать.
– Довольно! Хватит рассказывать мне сказки! – Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уже тише добавил: – Зла на вас не хватает…
Прапорщик, не рискуя снова вызвать гнев майора, молчал, покусывая кончики реденьких рыжих усов. Петровский, глядя сквозь меня, угрюмо произнес:
– Три дня нет выстрелов, и уже готовы в одних трусах по горам ползать… О-ох, тошно!
Он швырнул окурок в пустую консервную банку и стал массировать ладонями свою багровую крепкую шею.
Прапорщик тенью приблизился к майору и положил на стол чьи-то документы.
– Что это?
– Колчанский, Волков и Саетгораев, – одними губами ответил прапорщик.
– Вот, – мрачно сказал майор, близко-близко разглядывая фотографию на одном из военных билетов. – Вот к чему приводит наша доверчивость… Начинка для гроба!..
Прапорщик, опустив голову, молчал. Петровский сложил документы на краю стола и наконец обратил на меня внимание.
– А это кто у нас такой?
Я представился.
– Ясно, – ответил Петровский и с тоской посмотрел на мои запыленные ботинки. – Тоже хочешь стать героем? Станешь…
Минуты две он стоял ко мне спиной, о чем-то думал, глядя в грязное окошко.
Потом повернулся, стал ходить туда-сюда, массируя шею.
– Ты меняешь Оборина, третья рота. Наша, так сказать, «курортная зона»… Да, время летит, успевай только встречать и провожать. Вся жизнь так, наверное, пройдет: привет-прощай. – Он замер и целую минуту молча смотрел в одну точку. – Да, вся жизнь так может пройти… Эх, Оборин, Оборин! Жаль…
Он опять сел за стол, взял документы, потряс ими в воздухе.
– Видишь, какие у нас тут дела творятся? Эти бравые ребята поехали в карьер за песком. Есть тут недалеко такой, минут тридцать езды. В полуголом виде, ни одного автомата, ни одной гранаты – будто где-то под Одессой. И что же? Плохо знали дорогу, заблудились. Вот и не стало красивых парней. Вспороли животы, отрезали головы… Понимаешь, о чем я говорю? Здесь всегда надо чувствовать пальцем спусковой крючок, а не обниматься с главарями банд, как некоторые слишком добренькие товарищи…
Петровский посмотрел на часы.
– Третья рота стоит на охране трассы. Через полчаса на север пойдет колонна, я советую тебе сегодня же отправиться в роту. Принимай должность, изучай, так сказать, быт и нравы, – он тяжело вздохнул. – Все, прости великодушно, больше у меня нет времени. Послезавтра я подъеду, тогда и поговорим обо всем… Ну, будь здоров!
Он встал из-за стола, пожал мне руку, но не отпустил, будто еще о чем-то вспомнив.
– Да-а-а, – протянул он, глядя на меня с прищуром. – Есть один нюанс… Э-э, Макаров, не в службу, а в дружбу, узнай у дежурного, когда отправится колонна?
Когда прапорщик вышел, Петровский жестом показал мне на дверь, чтобы я плотнее прикрыл ее, и сказал:
– Сядь-ка на минуту.
Одной рукой он обхватил свой массивный подбородок, другой стал терзать карандаш, словно хотел проверить его на прочность.
Пауза затянулась.
– Понимаешь, – наконец сказал он, уткнувшись взглядом в перекидной календарь. – Пашу Оборина, которого ты меняешь, я знаю давно. Одно училище заканчивали… Парень он неглупый, красный диплом имеет. Детдомовец, характер волевой, даст слово – помрет, но выполнит. Одно только плохо – иногда увлекается сомнительными авантюрами. И понимаешь, упрямый, черт, никак не переубедишь его, стоит на своем – и баста! Приходилось мне и служебную власть использовать, хоть мы и однокашники с ним. Я все могу понять и все простить, но какую-то телячью доброту? Малодушие? Очень дорого за это платить приходится!
Он кинул на край стола документы погибших солдат.
– В общем, советую тебе не очень-то близко принимать к сердцу его рассказы, особенно о переговорах с душманами. Постарайся быть жестче, злее, что ли. И никакого панибратства. Убивай «духов» днем и ночью, и чем больше, тем лучше.
Он хотел еще что-то добавить, но дверь распахнулась, и в кабинет вошел прапорщик, а следом за ним высокий, румяный, как с мороза, и обросший рыжей щетиной капитан.
– Рад тебя видеть, Блинов! – сказал комбат, поднимаясь со стула и пожимая капитану руку. – Возвращаешься с сопровождения?
– Возвращаюсь, Сергей Николаевич, – ответил капитан, широко улыбаясь, сел, точнее, грохнулся рядом со мной на стул и стащил с головы измятую панаму.
– Загорел, морду отъел до спелого треска.
– Как же, отъешь тут, – махнул рукой Блинов. – Вчера под Салангом ночевали… Всю ночь какой-то мудак по нас из ДШК стрелял. Выстрелит – и тут же сменит позицию. Так мы его и не вычислили… Ну а как вы живы-здоровы?
– Как всегда – между плохо и очень плохо. Вот, кстати, заменщик к Оборину приехал.
– Пашка, значит, Афгану низко кланяется?
Блинов повернулся ко мне, крепко пожал руку.
– Подбросишь его к озеру? – спросил комбат.
– Подброшу, – ответил Блинов. – Какой разговор! Замена – святое дело.
– И расскажешь заодно, откуда иногда вылетают пули и в каких ямах на дороге припрятаны фугасы. Ты у нас человек опытный.
– Добро, Сергей Николаевич!
Мы оба встали. Комбат провожал меня долгим взглядом.
Нет, совсем не таким представлял я себе Афганистан. Все оказалось как-то слишком просто и жестоко.
Мы ехали, сидя на броне боевой машины пехоты с капитаном Блиновым, этим улыбчивым парнем, обросшим недельной щетиной, в большом, не по размеру бушлате, и я смотрел на все то, что окружало, не понимая, во сне это или наяву. Нависшие над самой дорогой голые, изломанные скалы. Рев техники, отдающийся эхом. Приподнятые стволы пушек и пулеметов… Блинов мерз, ежился, но улыбался. Казалось, он радуется тому, что холодно, что навстречу нам дует пронзительный ветер, что от солярной гари слезятся глаза, и энергично двигал плечами, крутил головой, натягивал панаму на самый лоб.
– «Духи» как черти злые, не дают спокойно жить, – кричал он, наклоняясь ко мне. – Одно утешение – замена скоро. Эх, дружище, ты даже не представляешь, как это хорошо – замена!
Я действительно не представлял, что это такое. Я не знал, какой жизнью жил этот капитан до встречи со мной и что ему довелось испытать. Но что-то подкупающее было в его скуластом обветренном лице, усталых, но уверенных движениях. Он напомнил мне тех бородатых молодых ребят, снимки которых поместили многие газеты, – измученных и счастливых на снегу вершины Эвереста, первых советских альпинистов, покоривших высочайшую вершину Земли. Я посматривал на Блинова и с удивлением отмечал, что после двух лет рискованной службы со стрельбой, пороховой гарью, бессонными ночами, наконец, с потерями, он мог так просто и чисто радоваться жизни – даже тому, что его утомляет, знобит, угрожает опасностью. Мне это нравилось, хотя и было еще непонятно.