— Это вовсе не жертва, по крайней мере, теперь, — твердо сказала Элла. — Я боялась только возможности первой встречи. Сейчас все уже прошло.
Эрлау устремил на нее пытливый, недоверчивый взор.
— В самом деле? Тогда отчего же ты плакала?
— Мы не всегда властны в своем настроении. Мне было грустно.
— Элеонора! — сказал консул, садясь с нею рядом и беря ее за руку. — Ты знаешь, я никогда не мог простить себе, что то злополучное сближение началось в моем доме; меня утешало только то, что этот самый дом впоследствии сделался для тебя родным. Я надеялся, что, когда в тебе и вокруг тебя в последние несколько лет все изменилось, ты забыла нанесенное тебе оскорбление, и вместо того вижу, что обида все еще жива в твоей душе, что старые раны опять раскрылись, а ты сама…
— Ты ошибаешься, — поспешно перебила его молодая женщина. — Конечно, ошибаешься. Я… давно покончила с прошлым.
Эрлау недоверчиво покачал головой.
— Точно ты когда-нибудь покажешь, если будешь страдать! Я лучше всех вижу и знаю, какая твердая решимость и какое самообладание кроются в твоей головке. Ты не раз показывала мне это, когда тебе приходилось оправдываться передо мной, твоим вторым отцом; только я проницательнее и глубже вижу! Говорю тебе, Элеонора, тебя нельзя узнать с того дня, когда этот… Ринальдо, несмотря на все отказы, принудил тебя к разговору. Я до сих пор не знаю, что именно произошло между вами, немалого труда стоило добиться от тебя признания, что он вообще был у тебя. В подобных вопросах ты совершенно недоступна; но, можешь сколько угодно отрицать это, с того дня ты стала другой.
— Не произошло ровно ничего, — настаивала Элла, — ничего важного. Он требовал, чтобы я разрешила ему видеть ребенка, а я отказала ему в этом.
— А кто поручится тебе, что он не возобновит попытки?
— Рейнгольд? Ты его не знаешь! Я указала ему на дверь, и он во второй раз не переступит моего порога. Он всегда мог сделать все, только не унижаться.
— По крайней мере у него хватило такта как можно скорее покинуть «Мирандо», — сказал Эрлау. — Долго переносить такую близость было бы невозможно. Положим, от его удаления оказалось мало пользы, так как на сцену явился маркиз Тортони с нескончаемыми разговорами о своем друге; наконец, я нашел даже нужным намекнуть ему, что эта тема не пользуется у нас ни малейшей симпатией.
— Может быть, твой намек был чересчур ясен, — вставила Элла. — Он не имел ни малейшего понятия о том, что затрагивал в своих разговорах, и твое стремление резко переменить разговор, безусловно, должно было поразить его.
— Пожалуй! Ну, тогда он должен был спросить объяснений у своего знаменитого друга. Может быть, мне следовало терпеливо переносить, что ты целыми часами вынуждена выслушивать прославление синьора Ринальдо? Да, здесь мы не застрахованы от этого. Стоит взять в руки газету, принять чей-нибудь визит, участвовать в любом разговоре, чтобы немедленно наткнуться на это имя; что ни слово, то Ринальдо. Он, кажется, всех в городе свел с ума своей новой оперой, которую здесь, по-видимому, считают чем-то вроде всемирного события. Бедное дитя! И на твою долю выпало еще быть свидетельницей того, как этот человек буквально утопает в славе, как он достиг высшей ступени счастья и невозбранно царит там.
Элла оперлась головой на руку, так что лица ее не было видно, и спокойно произнесла:
— Я думаю, ты ошибаешься. Пусть он знаменит и прославлен, как никто другой, но счастья ему не дано.
— Это меня радует, — горячо произнес консул, — необыкновенно радует. На свете не было бы никакой справедливости, если бы Рейнгольд был счастлив. И то обстоятельство, что он увидел тебя такой, какой ты стала теперь, я надеюсь, не способствовало его счастью.
С этими словами он встал и с прежней живостью заходил по комнате. Наступило молчание, вскоре прерванное Эллой.
— У меня к тебе просьба, дорогой дядя, — промолвила она. — Ты исполнишь ее?
— Охотно, дитя мое, — ответил консул, останавливаясь. — Ты ведь знаешь, я не люблю тебе отказывать. Чего же ты желаешь?
— Дело в том, — начала Элла, упорно глядя в пол, — что послезавтра в театре идет новая опера Рейн… Ринальдо.
— Ну да, и тогда уже некуда будет деться от всеобщего поклонения ему, — заворчал Эрлау. — Тебе хочется избежать первых взрывов восторга? Вполне понимаю, и потому мы на недельку-другую можем уехать а горы. На столько-то времени доктор Конти отпустит меня.
— Совсем наоборот! Я хотела просить тебя… поехать со мной в оперу.