— Ты сама не знаешь, как ты жестока, — ответил он таким же тоном, — или, скорее, слишком хорошо знаешь это и заставляешь вдесятеро искупать причиненное тебе зло. Ты не задашься вопросом, возвышает ли меня или ведет к гибели та жизнь, которую все считают несравненным счастьем и от которой я так часто готов отказаться ради одного часа мира и покоя! Тебя не может тревожить, что твой муж, отец твоего ребенка, погибает от безумной жажды примирения с прошлым, которое он никогда не мог вырвать из сердца, что он дошел до отчаяния, разочаровавшись во всем и в самом себе! Ведь он заслужил такую участь: над ним произнесен обвинительный приговор, и высокая добродетель отказывает ему в слове примирения…
— Ради Бога, успокойся, Рейнгольд! — с испугом перебила его Элла. — Мы не одни здесь, нас могут услышать посторонние!
Он горько рассмеялся.
— Ну, тогда пусть они узнают о тяжком преступлении, состоящем в том, что муж наконец решился поговорить со своей женой. Но помни: пусть хоть весь свет сделает это открытие, мне все равно, кому оно повредит и кто будет осужден. Ты останешься здесь, Элла! — вне себя воскликнул он, видя, что она хочет уйти. — Я должен когда-нибудь высказать то, что гнетет мою душу; для меня ты всюду недоступна, так теперь ты выслушаешь меня здесь… Ты выслушаешь!
Он схватил Эллу за руку, чтобы удержать ее, но в ту же минуту в дверях показался маркиз Тортони и стремительно бросился между ними. Рейнгольд выпустил руку жены и отступил; по лицу Чезарио он понял, что тот был свидетелем предыдущей сцены.
Нахмурив лоб, маркиз с суровым видом стал возле молодой женщины и решительным тоном сказал ей:
— Позвольте предложить вам руку! Ваше отсутствие встревожило господина Эрлау. Разрешите проводить вас к нему.
Рейнгольд уже пришел в себя от неожиданного вмешательства, но еще не мог справиться с собственным волнением. Помеха в такую серьезную минуту вывела его из себя, а вид Чезарио, продолжавшего стоять рядом с его женой, лишил последнего самообладания.
— Прошу вас удалиться, Чезарио, — повелительно сказал он, и в его тоне слышалось то превосходство, какое он всегда проявлял по отношению к своему молодому другу и почитателю. Но он забыл, что на сей раз не он стоял у Чезарио на первом плане. Глаза маркиза гневно сверкнули, и он взволнованно произнес:
— Мне кажется странным тон вашей просьбы, Ринальдо, так же как изумляет меня и сама просьба; поэтому вы согласитесь, что я не исполню ее. Я не понял смысла слов, которыми вы и синьора Эрлау обменялись по-немецки, но видел, что вы хотели принудить ее остаться, когда она желала уйти. Мне кажется, она нуждается в защите… Прошу вас располагать мною, синьора!
— Вы хотите защитить ее от меня? — вспыхнув, воскликнул Рейнгольд. — Я запрещаю вам приближаться к этой даме!
— Вы, кажется, забыли, что здесь дело касается не синьоры Бьянконы, — резко сказал маркиз. — Там вы, может быть, имеете право запрещать и разрешать, но здесь…
— Здесь я имею больше прав, чем кто-либо!
— Вы лжете!
— Вы заплатите мне за эти слова, Чезарио! — крикнул Рейнгольд.
— К вашим услугам, — последовал немедленный ответ.
До сих пор Элла тщетно старалась остановить быстрый обмен угрозами между двумя яростно возбужденными мужчинами, не обращавшими на нее внимания; но последние слова, смысл которых нельзя было не понять, показали ей всю опасность этой злополучной встречи. Быстро решившись, она встала между спорящими и заговорила с твердостью, заставившей их прислушаться:
— Остановитесь, маркиз Тортони! Тут кроется недоразумение.
Чезарио тотчас повернулся к ней.
— Простите, синьора! Мы совершенно забыли о вашем присутствии, — сказал он уже спокойнее. — В словах синьора Ринальдо было оскорбление, которого я не могу допустить. Свои слова я не могу взять обратно и не возьму, если только вы сами не подтвердите, что он имеет на вас права.
В душе Эллы происходила мучительная борьба. Рейнгольд молчал, мрачно нахмурившись. Элла видела, что он не намерен говорить и своим молчанием хочет заставить ее или отречься от него, или признать своим мужем; первое повлекло бы к еще худшим последствиям. Оскорбление нанесено, а характер обоих мужчин делал кровавое столкновение неизбежным, если оскорбительные слова не будут взяты обратно. Выбора не оставалось.
— Синьор Ринальдо заходит слишком далеко, опираясь на права, которыми он когда-то пользовался, — выговорила она наконец. — Но оскорбления в его словах не было: он говорил… о своей жене.
Рейнгольд перевел дыхание: она признала его мужем и сделала это перед Чезарио.