Если по мере повествования Филиппа глаза матери всё больше и ярче сияли счастьем, довольством, гордостью, упоением и любовью, в голове отца, особенно после кольца, в геометрической прогрессии нарастали удивление, непонимание и недоумение.
— А ещё Марио сказал, что в конце февраля или начале марта больше заплатит, когда прибыль подобьют и точный баланс станет известен. Мам, а ты из вырезки что собираешься делать? Можно не на отбивные пустить, а нарезать пластинами по два с половиной сантиметра, поперчить, посолить, густо обложить нарезанным луком и отправить в холодильник. На восемь часов или на сутки, а потом — на сковородку и по пять минут с каждой стороны. Будет вкуснятина.
— Обязательно сделаю, сейчас же из холодильника достану, чтобы разморозить. А с курагой такой пирог можно отгрохать!.. А чернослив во фрикадельки, в серёдку — и супчик. — В Надежде Антоновне продолжало царить восхищение и стали складываться грандиозные планы. — А орехи-то — и все чищеные, и такие крупные! На базаре двадцать рублей за кило дерут! Все пакеты такие тяжёлые, не меньше килограмма!
— Видала бисквит? Посмотри на срок хранения: полгода может лежать и ни капельки не засохнет, всё дело в упаковке.
— Ты что! Вот это да!.. Солнышко моё, кормилец! И Марио дай бог здоровья! Какой он хозяйственный! Тоже, наверное, маму любит. Покажи-ка ещё раз колечко…
— Ценник я, пожалуй, сниму. Менять не стоит: и как влитое сидит, и очень красивое, и бриллианты классные. Когда будешь убирать всё, конфеты оставь: завтра захвачу немного к чаю. Хорошо, что перед праздником короткий день. Надо уговорить нашего толстопузика, чтобы после перерыва отпустил. Вернусь пораньше — буду помогать! — проорал Филипп последнюю фразу, вскочил, немного пободался с матерью и защекотал её. — Мерси за обед!
Всё было настолько хорошо, что зародившиеся в душе Александра Дмитриевича подозрения оформились в стройную гармонию. Воспользовавшись тем, что жена сновала из столовой в кухню, раскладывала коробки и банки по шкафчикам, пересыпала в жестянки содержимое пакетов и возилась с вырезкой, он юркнул в спальню, достал из потайного места в шифоньере колоду карт и присел на кровать.
За плечами отца лежали высшее образование и почти полвека прожитых лет, в голове водились мозги, но он не был отъявленным материалистом, верил в бога и всё эзотерическое. Гадать его научили женщины на работе, имея для этого достаточно времени: делом в институте фактически уже никто не занимался, оборудование ветшало, безнадёжно устаревало, билось и списывалось, лаборатории и проекты закрывались за отсутствием финансирования, не только подвалы, но и весь первый этаж был разобран под кооперативы и офисы, и сотрудники просиживали стулья, изо дня в день точа лясы и вдаваясь в посторонние премудрости.
Подумав немного, отец перетасовал карты и разложил на сына. Внимания на периодически появляющихся дам он не обращал, гораздо больше его привлекло то, что за Филиппом неотступно следовал какой-то король, бился, страдал, плакал и впустую хлопотал. С деньгами всё было нормально, с постелью — тоже. Александра Дмитриевича не интересовали подробности — ему нужна была сущность. Он перемешал карты и стал выкидывать парные. С одной стороны с Филиппом осталась дама с постелью, с другой — деньги от того же короля и он сам с пустыми хлопотами своей любви. «Семь карт, всё в порядке, семейное», — пробормотал отец, снова перетасовал колоду и стал выбирать карты из середины, выкладывая их на те семь, которые остались, и доводя общее число до шестнадцати. Сначала всё шло нормально, но в последней тройке, разложенной из заново перемешанных шестнадцати, Филиппу шёл скандал с тем же королём, а расклад венчал пиковый туз с опущенным вниз остриём — удар. Александр Дмитриевич задумался, собрал карты и стал гадать снова, теперь на Марио. С деньгами и бумагами, со всеми домами и разговорами всё было прекрасно, но на любовь и сердце ложились те же опущенные вниз пики. Король-Филипп маячил вдали, не подпускал, не выпадал ближе. В будущем Марио ждал неприятный разговор с королём, но, в отличие от сына, дело завершала дальняя дорога. Отец сложил карты в картонный футляр и спрятал их в шифоньер, потом вышел в столовую.
Безусловно, Филипп был демократом: он не узурпировал кресло Александра Дмитриевича, а подтащил к телевизору другое и лениво смотрел на экран, вольготно развалившись и предавшись приятным раздумьям о завтрашнем дне.
— А Марио не собирается куда-то уезжать? — спросил сына отец.
— Его тётка зовёт в Италию. Кажется, весной поедет. Во всяком случае, только тогда, когда сдадим первую очередь. А что это вдруг тебя заинтересовало? — удивился Филипп.
— Так, ты упоминал нечто вроде.
— Ты какой-то странный сегодня, — сказал Филипп, бросая очередной любовный взгляд на кольцо. — К телевизору поздно подсел.
— Перед праздником по ящику скукотища — одни песенки, информации на минимуме. Как деньги собираешься тратить? Цветной телек не хочешь купить?
— Ага, как же, эксплуатируй мальчика. Сам заработай, — подала голос Надежда Антоновна, вернувшись в столовую за вареньем.
— Смысла нет, — согласился Филипп. — Если начнёт постоянно барахлить, тогда поменяем. А про Марио почему спрашиваешь?
Александр Дмитриевич подождал, пока жена не скроется в кухне.
— Он тебе ещё в любви не признался?
— С чего это вдруг? — насторожился Филипп, пристально посмотрев на отца.
— Да я подумал: такие презенты, золото, бабки — очень смахивает на ухаживания.
— Не знаю, на что смахивает, а по-моему, является платой за сделанное. Вот — бери конфеты, пользуйся.
— Спасибо. Мне только кажется, что у сделанного с оплатой диспропорция.
«Теперь и пахан туда же, — раздражённо подумал Филипп. — Неужели и он, и Лиля на самом деле правы?»
— У мамы другое мнение.
— Тебе виднее… Смотри, не разругайся сгоряча, если дойдёт до признаний, а то всё потеряешь… — «Пилат умывает руки. Моё дело сделано: я предупредил», — подытожил про себя Александр Дмитриевич.
— Спасибо за предупреждение. Отошью вежливо, — буркнул Филипп.
— Стоит ли? Ночью все кошки серы…
— Ты ещё матери об этом скажи…