Так, теперь второй вариант. Марио мне признаётся, я снова тяну время, потом заявляю, что и понятия не имею, что от меня потребуется и как на это отреагирует моя природа. Он меня трахает, я лежу как деревянный или, наоборот, ору и изображаю адские муки, потом приношу тысячу извинений и говорю, что абсолютно для этого не приспособлен, чуть сознание не потерял. Против природы не попрёшь — он и отстанет, убедившись, что из меня всё равно нечего выжать. Возможен такой вариант? Возможен, но крайне сомнителен. Я опять-таки остаюсь запятнан, а Марио не пристаёт более и не испытывает никакой признательности к моей смелости, потому что практически ничего не получает, так как опыт позорно проваливается. Конечно, крохотный плюсик есть и здесь: несколько часов всё решает и навсегда избавляет меня от его поползновений, но как мы после этого в глаза друг другу будем смотреть? Положим, эти сантименты не очень-то и нужны, но общаться всё-таки придётся… И тот же нерешённый вопрос: если с меня нечего взять, за что же мне что-то давать? Да, второй случай тоже идёт в отбраковку.
Теперь варианты отказные, их можно рассмотреть вместе. Марио признаётся, я тяну время, а потом изображаю глубочайшее сожаление и говорю, что не волен, потому что природа против. Либо не могу, потому что у меня есть честь и достоинство. Либо говорю, что не верю в его постоянство. Нет, этого говорить нельзя: он такую патоку разведёт, что мигом склеешься по рукам и ногам. Марио хитёр, убеждать он умеет, помню, как клиентов обрабатывал. Либо самое действенное и радикальное: время не тяну, изображаю сильнейшее негодование, ахаю, охаю, трещу, что и в мыслях не держал ни минуты, что он может это предложить, да, знал о его ориентации, но четыре месяца, проведённые вместе, в течение которых он об этом и не заикался, убедили меня в том, что он никогда ко мне с такими предложениями… Запнусь и закончу: не обратится, повалюсь на стул, устало опущу голову на руки… Ладно, это жесты. Долго под их впечатлением он пребывать не будет, очухается. Что последует тогда? Естественно, самое неприятное — выгонит меня из кооператива, но это не стопроцентно: во-первых, пользу я всё-таки приношу, а во второй очереди планы будут пышнее и работы прибавится. Во-вторых, надо дать понять, что, выгоняя меня из кооператива, он сам себя унижает, что это такая банальная месть, такая гнусность, такая мелочность, — пусть пыхтит и слушает: авось, и проймёт. Можно ещё и на жалость подействовать, мамочку упомянуть, намекнуть на то, что его собственное благополучие и наличие этого в будущем толкают на необходимость благотворительности. Если любит, должен быть уступчивым.
Таким образом получается, что выдворение меня из кооператива вовсе не предопределено. Мне нет никакого дела до его ориентации — она свобода его собственного выбора, но эта свобода заканчивается там, где затрагивается моя, и я должен тихо съехать с места наложения этих свобод друг на друга с минимумом потерь для себя. Да, выдворение сомнительно, а то, что, страхуясь от неприятностей, могущих оказаться мнимыми, придётся пахать жаркими ночами на противном мне поприще, — безусловно. Отсюда вывод: нечего на себя навешивать лишние вериги, без них вольнее. Я в кооператив за деньгами пришёл, чтобы быть раскрепощённее. Если меня обложат там натуральным сбором, какой смысл в деньгах будет у подневольного?
Но предположим худшее. Меня всё-таки выдворяют из кооператива — что тогда, разве это конец света? Вовсе нет: теперь я знаю, на что способен, что могу. Подыскать сходную работу в другом месте не проблема, попрут здесь — устроюсь там. Далее идёт не похожая, а совсем другая работа: хотя бы курсовые и дипломные считать и расчерчивать, репетиторство, прочие частные компашки — вон сколько всего нынче запускается! И последнее: моя физиономия при мне остаётся, и с её помощью я могу заклеить или Маргариту — на стороне, или какую-нибудь богатенькую наследницу — уже с порчей своего паспорта, но с него воды не пить, переживу.
Итак, решено: на прелюбодеяние не иду, я не наложница, пускай другие вкалывают, если их это устраивает. Держусь в кооперативе до последнего, а выгонят — не беда: мне двадцать два, всё впереди. Да, так даже лучше вышло, что уже сегодня определился: теперь избавлен от дурацких советов. То есть они будут, но на меня никакого воздействия не возымеют. Я уже укреплён, я уже непроницаем. Всё, что ни делается, делается к лучшему. Отныне только праздник».